Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

я не обратился в истлевший скелет и не вышел в таком виде наружу. Я разгуливал по улицам гигантского, похожего на ущелье города в толпе таких же, как я. Внутри была удушающая пустота, рука сжимала пакет с омерзительной едой, от какой толкало спазмами несуществующий желудок. Скакали псы, лаяли лошади, истошно пели рыбы. Маша крыльями, русалка падала на меня со шпиля нависшего чёрной громадой храма. И какой-то урод с обгорелым лицом предлагал мне купить вечную молодость и стопку старых книг. Я горел, я тонул, я задыхался в оранжевом дыму, меня душила петля и собственная блевотина, громадные рыбы объедали мои ноги, и горели солнца, похожие на тысячеватные хирургические лампы. Примерно так же сияли доспехи Сурта, когда он склонился надо мной.

Я бы не сказал, что его лицо выражало участие. Сурт усмехался.

— Ну как? — спросил он, помогая мне подняться.

— В-всё? — выдавил я. Подозреваю, голос мой был нетвёрд.

— Да, я закрыл окно.

За спиною Сурта разливалось сияние. Я осторожно заглянул через его плечо. По бесконечно далёкому краю чаши шествовала бесконечная вереница пылающих людей. Одни из них походили на обитателей Среднеземья, другие немногим отличались от них. Третьи были настолько уродливы, что вообще не имели права именоваться людьми. Но это были люди, огненные люди Муспелля, о каких предрекла священная вёльва. Я не заметил, как мои губы принялись шептать.

Сурт едет с Юга

с губящим ветви,

солнце блестит

на мечах богов;

рушатся горы,

мрут великанши;

в Хель едут люди,

расколото небо.

Повелитель огненной страны улыбнулся — так улыбаются статуи.

— Да, это они, воины Муспелля. Настанет день, и они хлынут в миры. А покуда они, сплотив ряды, шествуют по спирали Вечности, дабы не утратить решимости перед назначенной схваткой.

Сурт помог мне усесться в кресло. Потом он извлёк из-под панциря белую палочку, какую вставил в рот. Вспыхнул огонёк, родившийся прямо из ладони великана. Палочка выплюнула вонючий дымок, свившийся в колечко. Сурт со вкусом выпустил целую гирлянду подобных колечек, нанизывая их одно на другое. Взор его был устремлён в пустоту, где кольца расплывались белёсою дымкой, тут же обращавшейся в ничто. Сотворив ещё одну порцию колец, Сурт процедил сквозь плотно сжатые зубы:

— Мне известно, что ты сумел сделать то, чего не удавалось до тебя сделать никому. Ты посетил гору Хара, где был принят нашей красоткой. И тебе показалось, что ты достиг всего, на что только может рассчитывать человек.

— Это не так.

— Это действительно не так, — согласился Сурт, вывернув смысл моей фразы. — Ты познал высшие шесть истин, но прошёл мимо того, что стоит над этими истинами, что является вышним из высшего.

— Что может быть выше жизни и смерти? Что может быть выше знания и веры? Что?

Лицо-маска Сурта растеклось в усмешке.

— Вечность, — ответил он. Краешком сознания я уловил, что Огненный великан говорит о вечности с тем же пиететом, что и Фея в чёрной вуали. — Лишь Вечность. Любая из этих истин грандиозна, но все они — жалкие пасынки в сравнении с Вечностью!

Из ничего возникли громадные блестящие часы. Три маятника их мерно отбивали течение времени. Затем часы начали расплываться, подобно маске Сурта или брошенному на жаровню куску жирного сыра. Поплыл обод, бессильно обмякли стрелки, переспелыми зёрнами подсолнуха посыпались чёрные цифры.

— Время, убегающее время — вот что способно страшить более всего — промолвил Сурт. — Но и время ничто в сравнении с Вечностью. — Моё сердце встревожено забилось, потому что лицо повелителя огненной страны вдруг искривилось ужасною злобой. — Мама! — прошептал он. — Ты провела меня! Ты играла в мою игру, но в один прекрасный день внезапно повернула всё так, что сущее вдруг подчинилось власти ложных истин, а я оказался в твоей власти. — Сурт повернул ко мне по-прежнему обезображенное гримасой лицо. — Думаешь легко быть под властью тому, кто привык повелевать мирами. Не жалким, выдуманным артефактным мирком, а громадными, раскинутыми на сотни парсеков цивилизациями, могучими настолько, что ты даже не можешь себе вообразить. Ещё вчера я зажигал звезды и разгонял огненным дыханием туманности, а сегодня я очутился в золотой клетке из шести истин. Проклятая пентаграмма отрезала путь к свободе, она душит меня, не даёт мне дышать! А задыхаюсь без свободы!

Последние слова повелитель огненной страны уже кричал. Лицо Сурта было багрово, словно невидимые руки и впрямь душили его. Но это был последний взрыв ярости. Сурт посмотрел на меня и вдруг рассмеялся. Черты лица его разгладились, приобретя привычную холодную правильность.

— А ведь она перехитрила меня. Мне следовало этого ожидать, зная её характер. Она никогда и никому не уступала. И никогда и никому не уступит. Она отважилась напасть на меня, зная, чем всё это может закончиться. Она нашла атрибут, постоянством своим не уступающий Вечности. Энергия, выраженная огнём. Она неизменна и вечна. Лишь огонь может поспорить с Вечностью. Лишь огонь может запереть решёткой из раскалённых языков того, кто подчинил себе Вечность. Меня поставили хранителем огня, отрешив от власти над Вечностью, меня породившей и мной порождённой. Хранитель! — Сурт хмыкнул. — Я похож на хранителя?

— Не знаю, — сказал я.

Сурт покачал головой.

— Не похож. Хранитель — это тот, кто хранит. Я же привык повелевать. Я привык создавать и уничтожать. И более всего мне нравится именно последнее. Что поделать — именно эта слабость была заложена в сердце моего народа, рождённого Вечностью и льдами планеты, имя какой стёрто временем. Мы привыкли стирать. И потому я не хранитель, нет. — Сурт со значением поднял обтянутый шёлком перчатки палец. — Я — чистильщик! И знаешь, что я сделаю? — Я помотал головой. — Я дождусь, когда явится тот, кто пожелает очистить, и вручу ему пламень!

Сурт разгорячился и утратил контроль над окнами. Вдруг стали возникать и исчезать десятки и сотни персонажей: взвилась в небо стайка лошадей, чрез миг испарившаяся, промаршировала армия монстров, галопом промчался пылающий жираф, стальные пчелы разрушали город, обитатели которого были сложены из угловатых фигур, а дома, напротив, имели округлые формы. Одно за другим прошествовали лики: страдающие, смеющиеся и гневные. Их с лязгом рубил мечом воин, облачённый в странного вида панцирь. Присмотревшись, я узнал я нём Ахилла. Всё это кружило, кричало, визжало, толкало. Пару раз мне пришлось пустить в ход кулаки, чтобы отбиться от наиболее непоседливых визитёров. А гостей становилось всё больше и больше, и поведение их было всё более бесцеремонным. Одни просто спешили по своим делам, другие вступали в ссору между собой; женщина с расколотым лицом — наполовину прекрасным, наполовину ужасающим