Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

на сотню метров над лугом, была покрыта кокетливой снежной шапочкой с козырьком в виде криво нахлобученного ледничка. Дивясь столь причудливому творению, я обошёл скалу и тут же наткнулся на тропинку. Она была достаточно широкой и, как мне показалось, знавала лишь конские копыта. Сразу подумалось, что путь может быть долгим. Это не вселяло особой бодрости, но я был рад, что не ошибся в выборе направления. Я продолжил свой путь, повинуясь хитрым изворотам, что навязывала мне тропинка. Я шагал довольно долго. Солнце, мягко катившееся к линии горизонта, начало новый круг, окрасившись при этом в нежно-апельсиновый цвет, когда послышался стук копыт. Вскоре показался и сам всадник. Огромного роста, он восседал на неестественно большом жеребце. Шкура чудовищного коня отливала безлунною ночью, сам всадник излучал раскалённый свет. Заметив меня, он пустил в ход шпоры, заставляя коня рвануться вперёд. Я не видел скрытого забралом лица, но странной формы предмет, невесть откуда появившийся в руке незнакомца, свидетельствовал скорее о дурных, нежели о добрых намерениях. Но какими бы эти намерения ни были, я был бессилен что-либо сделать. Отправляясь в путь, я не взял верного Гунгнира. Кроме того, я был лишён возможности работать со временем и пространством. Следовательно, я находился в полной власти стремительно приближавшегося всадника. Скрестив на груди руки, я ждал. В душе моей не было страха.

И всадник это понял. В нескольких шагах от меня он рывком поднял коня на дыбы и увлёк его с тропы. Потом он опустил руку с занесённым для удара оружием и принялся всматриваться в меня. Я мог различить блеск глаз, защищённых резным забралом шлема.

— Шляпу! — внезапно сказал он. Глухой голос незнакомца показался мне смутно знакомым.

— Что? — переспросил я.

— Сними шляпу!

Я не стал спорить и исполнил приказание. Едва лишь я сделал это, как всадник захохотал.

— Один! Ну наконец-то!

Я не стал выказывать удивления по поводу того, что незнакомец знает меня. Следовало ответить тем же.

— Сурт! — сообщил я, без особого старания изображая воодушевление.

— Ты узнаешь меня? — спросил всадник.

— Да, — сказал я, солгав.

Сурт задумчиво хмыкнул.

— Не узнаешь, — пробормотал он. — Но, наверно, так и должно быть.

С этими словами Сурт сунул своё оружие в прикреплённую на поясе петлю. Ярко блестевшие поначалу доспехи его померкли так, что теперь можно было без рези в глазах смотреть на их обладателя. Я решил, что это хороший признак. Похоже, ярость, с какой Сурт намеревался встретить незваного гостя, утихла. Какое-то время мы помалкивали, изучая друг друга, потом Сурт произнёс:

— Полагаю, тебя привела сюда веская причина.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто отважится на подобное путешествие просто ради забавы!

— Согласен! — Сурт хмыкнул. — Я не привык к гостям. Их не было здесь с тех пор, что существует Муспелль. А он существует всегда, и, следовательно, гостей здесь не было никогда. Но я подозревал, что рано или поздно ты должен прийти.

— Так я пришёл рано или поздно?

— Ты пришёл вовремя. Именно в тот миг, когда осознал, что пора сбросить оковы бытия, определённые плотью и формой. — Последовало очередное хмыканье. Казалось, Сурт удивляется собственным словам. Но скорей его забавляла ситуация, в какой он неожиданно очутился. — Пойдём.

Сурт повернул жеребца. Я сознавал превосходство хозяина, но всё же было неприятно ощущать себя слишком зависимым от владыки страны Муспелль. А именно так ощущает себя путник, какому предлагают поспевать за резвым конём. Я не стал спорить и лишь спросил:

— Это далеко?

— Нет. В моём мире не существует понятия далеко. Здесь всё рядом. Страна Муспелль подобна туго скрученному клубку, каждая частица которого расположена в шаге от центра.

— Что-то я этого не заметил.

— Ты просто не умеешь обращаться с клубком. Чтобы научиться этому, мало овладеть искусством игры со временем и пространством. Нужно осознать связь, обращающую пространство во время, а время — в пространство.

Тут я понял, что готов расхохотаться. Просто взять, да от души расхохотаться. Мой странный хозяин, прячущийся под блестящей броней и похожий больше на гремящий котёл, нежели на повелителя страны, стоящей выше миров, находил наслаждение в банальном трёпе. Я мог поклясться, что он непременно прибавит к сказанному пару слов об измерениях. Так и случилось. Сурт уже повернулся, и я с трудом расслышал брошенные напоследок слова.

— Четвёртое и следующие измерения. Вопреки общему мнению, их невозможно ни определить, ни тем более сосчитать. Их без счета, а имя имеют лишь первые три.

Затем он шлёпнул по холке своего гигантского скакуна, послушно затрусившего по тропинке. Мне не оставалось иного, как поспешить вслед за Суртом.

Но, к величайшему удивлению, пришлось сделать лишь несколько шагов. Внезапно колючие кусты облепихи, окружавшие в этом месте тропинку, побежали, и почти тут же рванула в сторону тропинка. Мимо меня со свистом пронеслась стайка распушивших сарафаны берёз, преследуемых ухарем-дубом. И цвета растворились. Мы стояли в центре громадной, похожей на лунный кратер чаши. Она состояла из вещества, похожего на камень, но камнем не являвшегося. Чаша переливалась всеми оттенками красного — от густо-лимонного до цвета переспелой вишни.

— Вот мы и распутали клубок, — сообщил Сурт.

Он спрыгнул наземь, после чего конь юркнул в невидимую глазу дверь. У меня создалось такое ощущение, что по коню провели рукой. Вот он был, а вот — лёгкое движение гигантской ладони — и его уже нет. Изумление моё росло, по мере того как я осматривался вокруг. Собственно говоря, рассматривать было нечего. Если и бывает визуальное ничто, то в настоящий момент имело место именно оно. Куда не брось взгляд, всё было залито однообразием лимонно-вишнёвого цвета. Такого не случается даже туманной ночью, когда зоркий глаз может различить белые клочья выпитой воздухом влаги и проблески далёких маячков-звёзд. Такого не бывает даже в бескрайнем море, где, кроме однообразия воды, есть ещё и небо, и бурый остов ладьи, и серебристо проносящиеся под носом драккара рыбьи тела. Сейчас же был лишь один цвет — цвет чаши, играющий мириадом бесконечных оттенков, многообразный в своём однообразии.

Покуда я озирался по сторонам, пытаясь понять, где очутился, Сурт расстался со шлемом. Расстегнув нашейные бляхи, Сурт бросил шлем на себе под ноги, и тот мгновенно исчез. За шлемом последовала перевязь с оружием. Отправив её в ничто, Сурт посмотрел на меня. Лицо его было прекрасно. Таким бывают умиротворённые лики статуй солнечных богов — голубоглазые, прямоносые, с жёстким разрезом губ и твёрдо очерченными скулами. Лицо это было бесстрастно. Сурт старательно делал вид, что не замечает моего изумления. А, быть может, он