Девятиэтажка. Часть 3 - Клим Ветров

— Заждались, — бросил он вместо приветствия, и дождавшись когда Сергей заберется на борт, дал команду к отплытию.

Канонерка в сравнении с драккаром шла совсем иначе. Драккар буквально резал воду, — особенно под парусом. Да и на вёслах двигался играючи, стоило гребцам задать ритм. От него веяло скоростью, опасностью, самой сутью морского боя. Сергей любил драккары. Они напоминали ему спортивные машины из прошлой жизни — стремительные, отзывчивые, готовые в любой момент сорваться в атаку.

Канонерка была другой. Широкой, приземистой, тяжелой. Каждый гребок давался с натугой, вёсла зарывались глубоко, но толку от этого было мало: плоское дно цеплялось за воду, как за густой кисель. Течение реки, едва заметное для драккара, здесь ощущалось как постоянное, вязкое сопротивление. Плоскодонка ползла, а не шла.

Зато она проходила там, где драккар мгновенно сел бы на мель. Осадка — всего полметра, а то и меньше. Узкое русло, заросшее камышом, песчаные перекаты, топляки — всё это было ей нипочём. Драккар мог сколько угодно красоваться на глубокой воде, но здесь, на этой речке, царицей была именно она — неуклюжая, медлительная, зато незаменимая.

Сергей стоял у борта, рассеянно глядя на проплывающие мимо берега, и думал о том, как было бы хорошо, если бы с этим городишкой вышло как с Херсонесом. Сдались бы без боя, без крови, открыли бы ворота. А может, и вообще на службу к ним перешли — им ведь нужны люди, обученные воины, знакомые с римской тактикой. Это был бы идеальный расклад. Красивый, как в учебнике.

Но он понимал: шанс на такое — минимален. Если не сказать ничтожен.

Во-первых, дисциплина. Римская армия десятого века — это не разрозненные варвары, которые бегут при первом же грохоте. Легионеры воспитаны в духе подчинения. Они боятся своих центурионов больше, чем любого врага. Центурион, если что, не просто накажет — он может казнить на месте, и никто слова не скажет. Самовольная сдача в плен карается смертью не только для дезертира, но и для его семьи. А семьи у многих — там, в империи. Жёны, дети, родители. Даже если солдат захочет сдаться, он трижды подумает — не ради себя, так ради них.

Во-вторых, идеология. Ромеи считают себя наследниками великой империи, а всех остальных — русов, печенегов, хазар — варварами. Сдаться варварам — это позор, который смоет только кровь. Офицеры скорее предпочтут смерть в бою, чем бесчестье. Для них честь — не пустое слово. Это то, что отличает цивилизованного человека от дикаря. И переступить через это они не смогут.

В-третьих, страх перед василевсом. Даже если они уцелеют здесь, император рано или поздно узнает. А у византийцев длинные руки и хорошая память. Предателей и их семьи найдут и накажут, где бы они ни прятались. Это не пустая угроза — из учебников истории Сергей знал, что империя умеет мстить. И мстить жестоко, показательно.

Так что нет, сдаваться они не будут ни при каких обстоятельствах.

Плыли весь день и всю ночь, и лишь под утро добрались до цели. Не прямо к городку, но уже рядом. Сергей узнал местность — те же глинистые берега, те же корявые ивы, тот же изгиб реки, за которым прятался частокол. Он стоял на носу головной канонерки и вглядывался вперёд, когда кто-то из команды негромко окликнул его:

— Воевода, гляньте. Человек.

Сергей поднёс бинокль к глазам. Точно. Из зарослей на берегу выскочил всадник — низкорослая степная лошадка, мохнатая шапка, короткий лук за спиной. Он бросил быстрый взгляд на приближающиеся канонерки, развернул коня и скрылся в кустах. Соглядатай. Ждал специально. Сейчас доложит, что всё идёт по плану и мышка сама лезет в мышеловку.

Сергей достал рацию. Отвернулся так, чтобы никто не видел, — такие вещи они старались не афишировать, хотя слухи о «говорящих коробочках» среди дружинников уже ходили. Трижды нажал на тангенту. Три коротких сигнала. Ответа не было, и это означало, что основные силы ещё не вышли на позицию.

Он дал команду к остановке. Канонерки замерли посреди реки, не прибиваясь к берегу. Гребцы подняли вёсла, и наступила тишина — только вода плескала о борта да где-то в камышах кричала выпь. Дальность радейки была не очень большой, но в степи на пятнадцать километров она брала смело. Здесь, среди холмов, — поменьше, но всё равно достаточно, чтобы не лезть впереди всех.

Рацию Сергей не выключал. Сунул в карман и стал ждать. Время тянулось медленно. Солнце поднималось выше, начинало припекать, и над водой заструился нагретый воздух. Гребцы дремали, навалившись на вёсла. Бородин, стоявший у руля, сутулился и поглядывал на берег.

Сигнал пришёл через почти три часа. Из динамика, приглушённый помехами, раздался знакомый голос:

— «Волк», я «Степь». Все на позициях. Можете начинать.

Сергей вытащил рацию, поднёс к губам:

— «Степь», я «Волк». Принял. Начинаем.

Он сунул рацию в карман, повернулся к Бородину и коротко бросил:

— Пошли. Полный ход. Играем, как договаривались.

Бородин кивнул и рявкнул на гребцов. Вёсла опустились в воду, канонерки дрогнули и двинулись вперёд так быстро, как только могли. Бородин сам встал к рулю, направляя головную плоскодонку к берегу — туда, где река делала изгиб и где их было видно лучше всего. Остальные три канонерки, следуя приказу, начали выстраиваться в линию, имитируя подготовку к высадке. Гребцы налегали на вёсла, но без фанатизма — берегли силы.

План был прост. Прибиться к берегу так, чтобы их сразу заметили, и тянуть время, имитируя высадку. Пока те, кто сидит за частоколом, не убедятся, что основная часть десанта перешла с лодок на берег, они не вылезут. А пока они ждут, основное войско обойдёт городок и окружит его, лишив защитников даже шанса на поддержку. Или хотя бы весточку.

Сергей стоял на носу, вцепившись в бинокль. Частокол приближался, и вскоре он уже мог разглядеть тех же персонажей, что и в тот раз. Бабы у реки, старики у ворот на солнцепеке. Дети, игравшие у воды. Но теперь, заметив лодки, они не просто засуетились — они забегали, заорали и стремглав бросились к воротам. Те были приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить человека, и едва все забежали, как створки захлопнулись. Сергей даже услышал глухой стук засова.

Поведя биноклем по частоколу, он наткнулся на наблюдателя. Тот сидел на крыше одного из бутафорских строений, приложив руку ко лбу на манер козырька, и смотрел прямо на канонерки. Римский офицер, судя по шлему с поперечным гребнем, блеснувшему в утреннем свете.