Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

class="p1">Сперва — с любопытством, подавшись вперёд. Потом любопытство сползло, и проступила опаска. Он бледнел. Морщины на лбу сходились всё гуще, рука с кружкой замерла на полпути ко рту, да так и застыла. К концу рассказа дед сидел белый, как снятое молоко, и взвар в его кружке давно остыл.

— Святые угодники, — выдохнул он, когда я смолк. Голос его осип. — Святые угодники, лесной. Ты хоть… ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Да нихрена ты не понимаешь! — Он вскочил, заметался по горнице, всплеснул руками. — Старшая братчина! Ты к Старшей братчине в гости ходил, а вышел оттуда живым да ещё с уговором⁈ Да я полвека в этом городе живу и Старшую братчину только в страшном сне видал! Это ж не люди, это ж… это ж тени! Их имён вслух не говорят, лесной! Их даже бояре прочие боятся, как огня!

— Теперь я на них работаю, — сказал я.

— Работает он. — Грек схватился за голову, осел обратно на лавку. — Господи, а я-то, дурак старый, плясал тут. Скалу, кричал, снесли. Короли, кричал, города. — Он горько усмехнулся. — Какие короли. Мышей мы потревожили, а под полом-то медведь спал. И ты его сейчас будить пошёл.

— Медведя будить никто не идёт. — Я качнул головой. — Медведя искать иду. И знаешь, что хуже всего, дед? Тот, кого я ищу, — он и боярам не по зубам. Они сами не знают ничего. Знают только, что кто-то их город разваливает изнутри, купечество всё поднимает, а кто — не ведают. Большой кто-то. Умный. И ему не серебро нужно, ему всё Устье целиком подавай.

Грек замер. До него медленно доходило. Он был не дурак, мой дед, ох не дурак, оттого и доходило до него быстрее, чем до иного купца бестолкового.

— Стало быть, — проговорил он тихо, — мы не плохого боярина свалили. Мы… мы Братчине планы поломали.

— Поломали.

— И они теперь… — Грек сглотнул. — Теперь и про меня знают? Про Завида, про наших?

— Знают, дед. — Я подался к нему. — Оттого я тебя и под охрану взял, помнишь? Оттого купцов твоих стерегу. Покуда вы целы и молчите — целы и мы. А станет худо — я первый узнаю. У меня теперь в городе глаза есть, дед. Много глаз.

Грек посмотрел на меня, будто впервые разглядел.

— Кто ж ты такой, лесной, — проговорил он тихо. — Простой мужик к Старшей братчине не вхож. Простой мужик от такой вести в портки наложит, а ты сидишь — спокойный, будто о погоде толкуешь. — Он покачал головой. — Я думал, я тебя нанял, а выходит, это ты меня к рукам прибрал. Тихо так, ласково. И не пикнул я.

— Не серчай, дед. — Я усмехнулся. — В одной мы лодке и грести нам теперь вместе, хотим этого или нет. Утонем — так оба. А выгребем — оба и на коне.

Грек помолчал. Потом крякнул, потёр лицо ладонями — и я увидел, как страх в нём отступает, а на его место возвращается хваткий, цепкий ум, за который я этого старика и ценил. Тёртый калач, его одним страхом не свалишь.

— Ну, коли в одной лодке, — проговорил он уже твёрже, — тогда и думать будем вместе. Чего тебе от меня надо, лесной? Не просто ж так ты пришёл душу мне вынимать.

— Надо. — Я кивнул. — Ты город знаешь, я — нет. Скажи мне вот что. Купцы на вече мутятся — много их? Или трое-четверо горлопанов, а прочие так, при них?

— Да какие трое. — Грек махнул рукой. — Всё купечество бурлит, лесной. Весь круг. Кто громче, кто тише, а недовольны все. Богатеем, мол, а власти нам нет, доколе под боярами гнуться. Это давно зреет.

— Вот это худо. Я-то думал кучку заговорщиков ловить, а тут — целое море взбаламученное. Ладно. Море морем, а начинать с чего-то надо. Кто у вас высунулся первым?

— Завид, само собой. — Грек вздохнул. — Наш Завид, со своими двумя дружками. Они на вече первыми и поднялись. Оттого и Зуба заказывали через меня — допекло их. — Он покачал головой. — Дурни. Высунулись громче всех да неудачливее всех. Других-то много, да эти трое — на самом виду.

— С них и начнём. — Я кивнул. — Раз высунулись — они и под ударом первые. И через них размотать сподручнее. Надо их тряхнуть, дед. По-доброму, но крепко. Вытрясти, с кем якшались за этот год, кто к ним прибился, кто советы умные давал. Может, их кто и подзуживал, а они, дурни, и не приметили.

Грек поскрёб бороду, призадумался.

— Тряхнуть-то можно. Только Завид чист, лесной, вот те крест. Он от души злится, не за корысть. — Дед поднял корявый палец. — А вот ежели ищешь, где гнильца, — попомни ещё двоих. Местяту-суконника да Олфера, что солью торгует. Эти прежде тихо сидели, а с полгода как осмелели, и осмелели не по-доброму. Шепчутся, по углам жмутся. Давно я за ними примечаю — что-то с ними не то. С Завидом нашим они не больно-то дружны, а тоже воду мутят, по-своему.

— Местята и Олфер. — Я запомнил. — Добро. За этими тоже пригляжу, отдельно. А трясти нынче пойдём Завида с дружками — они свои, при тебе откроются.

— Приглядывай. — Грек кивнул, а потом вдруг хитро сощурился. — А ещё чего надумал, лесной? Я ж тебя знаю. Ты не только купцов ловить пришёл. У тебя в глазах всегда ещё что-то крутится.

Я усмехнулся. Видел меня старик насквозь, чёрт глазастый.

— Крутится, — признал я. — Дед, а скажи-ка. Из припасов твоих алхимических — что у тебя ещё водится, окромя того, что я уже брал? Чем богат?

Грек оживился пуще прежнего — про своё ремесло он мог говорить часами.

— О, у меня всякого добра хватает! — Он принялся загибать пальцы. — Купорос есть, и зелёный, и синий. Квасцы. Сурьма. Ртуть-живчик, малость. Известь жжёная да негашёная. Сера, само собой, нынче её вдоволь. Селитры запас. Уголь берёзовый. Масла разные, смолы, дёготь. Травы сушёные — этих короба. Купоросное масло варю, едкое, что твой огонь. — Он развёл руками. — Всё, что алхимику потребно. А тебе на что? Опять чего огненное удумал?

— Может, и удумал. — Я не стал раскрывать карт. — Пока не знаю, но ты припасы свои береги, дед, не разбазаривай. Сгодятся ещё. Может, такое сварганим вместе, что весь город ахнет.

Я уже прикидывал в уме. Купорос, сурьма, известь, дёготь. Масла да смолы. Многое из этого само просилось в дело — в дым, в огонь и едкую дрянь, какой тут отродясь не видали. Но это после. Всему свой срок.

— Ну, гляди. — Грек