Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— Бугай, — хмыкнул Лыко, — ты часом в няньки не подался? Гляди, борода, а телёнка нянчишь.

— Захлопнись, — беззлобно буркнул Бугай, не поднимая глаз. — Тебя не спросил.

— Да я чё, я ничё. — Лыко ухмыльнулся, но тут же и сам подвинул ближней девчонке миску, чтоб удобней тянуться было. Для порядку, вестимо. Не от доброты же.

Я оглядел этот детский сад посреди разбойничьего логова и поймал себя на том, что впервые за долгое время на душе у меня было тепло. Холостые мужики, а вот поди ж ты. Возятся с чужой мелкотой, бурчат, отнекиваются, а сами вон сидят, блестят глазами.

Оно иногда кажется, что душа только по доброй сече поёт, а нет-нет да и хочется, чтобы дома кто-то встречал.

Карасик крутился тут же, гордый — он этих пацанов привёл, он теперь над ними вроде старшого.

— Карасик, — позвал я. — Иди сюда.

Он подскочил, вытер рот рукавом.

— Тут я, Кормчий.

— Слушай дело. И вы, ребятки, слушайте. — Я оглядел детвору. Ложки замерли. — Помните, о чём вчера уговорились? Про глаза?

Пацаны закивали, серьёзные, важные — при деле же.

— Весь день вчера по городу носились, — поддакнул черноволосый, который выложил Бесу все их наблюдейния.

— Вот вам сегодня уже прицельное задание будет. — Я понизил голос. — Есть в городе два купца. Местята-суконник да Олфер, что солью торгует. Дома их вам Бес покажет. За теми домами и за ними самими глядеть в оба. Нам надо всё про них знать. Вообще все. Уразумели?

— Уразумели, — выдохнул белобрысый.

— И второе. — Я обвёл их взглядом. — На торгу есть человечек. Радко звать. Приезжий, языкастый, торгует всяким барахлом, вертится вечно. Найдите мне его. Где сидит, где ошивается, куда ходит. Кто первый высмотрит — тому от меня отдельная награда. Медовый пряник. Уговор?

При слове «пряник» глаза у детворы вспыхнули, как у кошек на сметану. Пряник — это вам не каша. За пряник эти чертенята весь торг вверх дном перевернут.

— Найдём! — загалдели разом. — Мы его вмиг сыщем, дядька Кормчий!

— Тихо, тихо. — Я усмехнулся. — Найдёте — не лезьте к нему. Только высмотрите да прибегите ко мне. Он вас не знать не должен. Ясно?

— Ясно!

Бес поднялся из-за стола.

— Ну, пойдём, глазастые. — Он кивнул детворе. — Покажу вам, за кем глядеть. А ты, Рыжий, со мной — подсобишь.

Двое-трое пацанов постарше увязались за Бесом и Рыжим. Остальные дохлёбывали кашу, толкались, гомонили. Обычная детвора. Не скажешь, что через час-другой они станут моими глазами по всему здоровенному Устью. Город-то крупный. Узловой. Через него почти весь торг идет. Неудивительно, что за контроль над ним такие склоки начались.

Я допил взвар, поднялся.

— Волк. Со мной. Пора и нам за дело.

Волк отставил миску, встал, потянулся так, что хрустнули плечи.

— Куда нынче?

— К Путяте. За бумагой да за уговором. — Я накинул кафтан. — А там, глядишь, и Радка нашего пощупаем. Коли ребятки не подведут.

— Не подведут, — Волк глянул на галдящую ораву и, кажется, чуть не улыбнулся. — За пряник-то? Землю носом выроют.

Мы вышли за ворота. За спиной ещё долго слышался детский гвалт да ворчание Браги — наш двор жил, шумел, кормил ораву сирот и точил ножи. Всё разом.

* * *

Дружинный двор Братчины прятался за высоким тыном на боярском конце.

Не съезжая изба, куда волокут пьяных драчунов да воришек. Вдоль стен стояли рогатины и щиты, в углу дымилась кузня, и звон металла разносился над двором. Место для тех, кто убивает за деньги и делает это хорошо.

Самого Путяту мы застали за обучением.

Посреди двора он гонял молодого гридня — здоровенного, но зелёного. Учебное оружие глухо стучало от ударов. Гридень пёр напролом, а Путята бил коротко, будто гвозди заколачивал. Раз — по рёбрам. Два — по ляжке. Парень охнул, скособочился.

— Локоть! — рявкнул Путята. — Локоть прижми, дубина! Ты топор держишь аль корову за титьку доишь⁈ — Он вытянул гридня плашмя по хребту. — В строю тебя за такое первого снимут, и поделом!

— Слышь, Кормчий, — Волк толкнул меня локтём. — Тебя бы тоже поучить не помешало, а то ты с лодьёй обращаешься, а с топором как телепень. Того и гляди прибьют где-нибудь. С твоей жизнью тебе драться уметь надо.

Я покосился на него и хмыкнул:

— Так и скажи, что тебе меня просто избить охота.

— Не без этого, — хохотнул он.

Заметив нас, Пуията опустил оружие, утёр лоб рукавом. Швырнул деревяшку зелёному.

— Ступай. Синяки считай да думай, где дурак был.

Гридень уковылял, держась за бок. Путята повернулся к нам, и по лицу его расползлась недобрая ухмылка.

— Гляди-ка. Наймит пожаловал. — Он подошёл, отдуваясь. — За бумагой, поди? Держи, коли за ней. Всё, как старшие велели.

Он сунул руку в сундучок на лавке, вытащил свёрнутую грамоту с восковой печатью и сунул мне в руки.

Я развернул, глянул мельком. Сделали всё честь по чести, печать боярская, слово охранное. Спрятал за пазуху.

— Благодарствую.

— На здоровье. — Путята скрестил руки на груди. — Взял бумагу — и ступай себе, лови кого хочешь. Чего ещё топчешься?

— Топчусь, потому что не всё взял. — Я не двинулся с места. — Есть у меня к тебе, воевода, ещё пара слов. По делу.

Путята закатил глаза.

— Ну говори. Только быстро, у меня вон дурней ещё гурт непоротый.

— Первое. — Я держал его взгляд. — У Третьякова двора крутятся детишки. Беспризорники. Это мои глаза по городу. Шепни своим гридням да городской страже — вы ж их всех на поводке водите, — чтоб детей этих не трогали. Пусть ходят, где хотят.

Путята моргнул. Потом хмыкнул, недоверчиво.

— Нищих пацанов? Ты серьёзно, наймит?

— Серьёзней некуда. Второе. — Я не дал ему вставить слово. — Завид и двое его дружков. Мне нужен тихий караул у их домов. Твоих людей, лучших, чтоб сидели незаметно и стерегли. Купцов этих порежут — оборвётся ниточка, за которую я тяну. А ниточка мне дорога.

Вот тут Путяту и прорвало.

— Стой-стой-стой. — Он побагровел, шагнул ко мне. — Дай-ка я уразумею. Ты, наёмник заезжий, пришёл в мой двор и указываешь мне, воеводе? Моих гридней, боярскую кровь, лучших бойцов в городе — приставить няньками? К торгашам вонючим да к нищим сопливцам⁈ — Он навис надо мной всей тушей. — Да я за такое иных на воротах вешал, чтоб неповадно было!

Волк за моим плечом шевельнулся, рука пошла к поясу.

Я не отступил ни на шаг. Смотрел Путяте прямо в налитые кровью глаза и произнёс тихо и спокойно.

— Не указываю, воевода. Дело делаю, на какое твои хозяева мне добро дали. И