Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

я к нему бочком, по плечику похлопаю: «Держись, брат, вы сила, вы им ещё покажете!» Ему и полегчало! А как размякнет, как расчувствуется — тут я ему поясок и подсуну. Аль пряжечку. Аль ножик хороший. Втридорога. Он и берёт, и радуется, и меня ж благодарит! — Радко скорбно вздохнул, качаясь. — Такое моё ремесло, кормилец ты мой. Я ж не заговорщик. Я людскими сердцами торгую. Погрел словом — сбыл вещицу. Где ж тут измена, я тебя спрашиваю? Где⁈

Я слушал и молчал. Молчание моё пугало Радко сильно — он аж завозился, заизвивался на сучке, как червяк на крючке.

— Не веришь? — заскулил он. — Ой, не верит он мне. Да вот тебе крест, вот те другой, чтоб мне с этого сучка поганого не слезть, коли вру! Радко пройдоха — да! Радко балабол, Радко плут — каюсь, грешен, бей меня! А чтоб в боярские дела соваться⁈ Да ты шо, кормилец, я ж пожить ещё хочу, у меня ж планов — полны штаны!

Волк подступил, брезгливо глянул на висящего сверху. Тронул топор.

— Кормчий, чего ты с ним возишься. — Он качнул лезвием. — Чикну верёвочку — он разом всё вспомнит. И что было, и чего сроду не бывало.

Радко тонко взвыл, как щенок, которому прищемили хвост дверью.

— Ой, не надо верёвочку! Ой, не надо! — заверещал он, задёргавшись всем телом. — Всё скажу! Всё, что знаю, и даже чего не знаю! Хочешь про Местяту? Он рыбу тухлую под свежую подмешивает, вот те крест! Хочешь про Олфера? Он с мытарями спелся, товар мимо весов таскает! Хочешь, кто чью жёнку тайком милует — тоже скажу, я ж всё про всех знаю, я ж ходячая книга! Только не режь, кормилец, я ж полезный, я ж на вес серебра!

Сыпалось из него всякое. Что дельное, что труха. Мелкие должники, чужие грешки, базарные сплетни — всё вперемешку, лишь бы завалить нас словами и откупиться болтовнёй. Старый приём загнанного: не убежать — так засыпь погоню мусором с головой.

Я поднял ладонь. Радко захлебнулся на полуслове и замер.

— Помолчи, — сказал я. — Ты мне мусор суёшь, а мне зерно надо. Провисишь ещё — глядишь, зерно и просыплется.

— Да шо ты с этим зерном-то всё! Нету зерна! — простонал Радко, качаясь. — Я ж пустой, я ж сирый, у меня одна мякина в закромах…

Договорить Радко не успел.

В устье проулка загремели шаги, лязгнуло железо. Из-за угла вывернул патруль — трое стражников с копьями. Важнае такие, при бляхах. Старший шёл впереди, пузатый, с рыжими усами, и на ходу уже набирал в грудь воздуху для окрика.

— А ну стоять! — гаркнул он, оглядев картину: висящий Радко, я на корточках, Волк с топором, Путята в сторонке. — Это что тут за самоуправство⁈ Кто такие⁈ Чего человека вздёрнули средь бела дня⁈

Радко, вися вверх ногами, оживился — учуял спасение.

— Служивые! — заголосил он. — Родненькие! Спасите, грабят! Разбойники это, тати лесные! Меня, честного…

— Цыц, — бросил я, не оборачиваясь.

Старший побагровел, шагнул ближе, перехватил копьё.

— Ты мне не цыкай, морда! — рявкнул он. — Я стража! Ну-ка снимайте купца, покуда я вас всех в холодную не свёл! Оглохли⁈ Именем города…

Он не договорил.

Путята развернулся к ним и на ходу сдвинул шапку с бровей, поднял лицо к свету.

Старший осёкся на полуслове. Он глядел на Путяту, и румянец сползал с толстой рожи, как краска под дождём, оставляя серую, испуганную бледность.

— В… воевода, — выдавил он и попятился. — Прощенья просим… не признали…

— Не признали. — Путята подошёл вплотную, навис. Голос его упал до тихого рокота — и он этой тихостью жути на мужиков нагнал еще больше. — Глаза протри, служивый. И вот что запомни, ты и щенята твои. Не было вас тут. Не заходили вы в этот проулок. Не видели ничего, не слышали ничего. Всё поняли?

— П-поняли, воевода! Как есть поняли! — Старший закивал так, что бляха запрыгала на брюхе. — Ошибка вышла, недоглядели! Уже уходим!

— Считаю до двух, — обронил Путята. — Раз…

Стражу как ветром сдуло. Только копья брякнули да ноги зашлёпали по грязи — патруль вымелся из проулка быстрее, чем влетел. Через миг их и след простыл.

Путята хмыкнул, надвинул шапку обратно.

А наверху, на сучке, творилось диво.

Радко смолк. Совсем. Впервые за всё время язык его прилип к нёбу. Он висел, глядел вслед сбежавшей страже, и на лице его медленно проступало страшное понимание.

Он-то думал, что попал к бандитам. К лихим людям, с какими всегда можно сторговаться, откупиться, заболтать. А оно вон что. Стража, гроза торговых воришек, при виде этого серого мужика в потёртом кафтане обделалась и утекла, как вода сквозь пальцы. Значит, вляпался Радко не в разбой. Вляпался он в самую верхушку, в силу, выше которой в городе и нет ничего.

Шутки кончились. Я это видел по его лицу.

— Ну вот, — сказал я мягко, поднимаясь. — Теперь, кажется, мы друг друга понимаем. Правда, птичка?

Радко сглотнул и кивнул — насколько можно кивнуть вниз головой.

— Волк, — сказал я. — Сними его, а то он мне тут удавится ненароком, а нам с ним ещё толковать.

Волк подошёл к плетню, коротко замахнулся. Топор хряснул по жерди, сучок с куском дерева вылетел вон — и Радко рухнул.

Шмякнулся он смачно, в самую грязь, лицом да плечом. Крякнул, охнул, завозился. Кое-как перевалился на карачки, потом сел, отплёвываясь, размазывая по роже жижу пополам с кровью из прикушенной губы. Жалкий, чумазый, дрожащий. Но живой.

Я прошёлся перед ним туда сюда.

— Ну вот что, купец. — Я говорил тихо, без нажима, — нажим тут был уже без надобности. — Разбежались наши дорожки на две и выбирать тебе прямо сейчас, третьей не дам. — Я показал пальцем в сторону реки. — Либо ты сегодня же пойдёшь купаться с камнем на шее и никто тебя не вспомнит. Кто по такому, как ты, плакать станет? Никто.

Радко побелел под грязью, задрожал.

— Либо, — продолжил я, — становишься моим человеком. Глазами моими и ушами. На торгу, у купцов, всюду, где вертишься. Всё, что видишь и слышишь, — несёшь мне и живёшь себе дальше, торгуешь своим хреном святым и хлопаешь дурней по плечу. Только теперь под моей рукой.

Радко сглотнул. Перевёл взгляд с меня на Волка, с Волка на Путяту — и обратно. Прикидывал. Даже сейчас, в грязи, полумёртвый от страха, торгашья башка его считала, взвешивала, искала выгоду.

— А… а платить будешь? — выдавил он.

Волк за спиной фыркнул. Путята хрюкнул от смеха.

Я не удержался, усмехнулся тоже.