Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Я оглядел горницу.

Разгром был знатный. Битая утварь, поломанные лавки, тёмные лужи на половицах, чад от рассыпанной жаровни. Двое чужих не встанут уже никогда. Ещё трое годились разве что стонать.

А под потолком всё ещё висел Толстяк и под ним, посинев не хуже купца, из последних сил держался Радко, на одном упрямстве, беззвучно уже шевеля губами.

— Верёвку! — крикнул я. — Режьте, покуда оба не задохнулись!

Волк уже был там. Одним взмахом развалил верёвку под самой балкой — и вся конструкция рухнула.

Толстый обвалился кулём, придавив собой Радка. Тот обиженно квакнул под тушей суконщика. С пару мгновений из-под жирного купца торчали только тощие Радковы ноги в стоптанных поршнях да слабо шевелились, будто у придавленного жука.

Мы стащили с него борова.

Радко выполз на карачках, перевернулся на спину и остался лежать, раскинув руки, и глядя в потолок пустыми глазами. Грудь ходила ходуном.

— Всё, — просипел он в потолок. — Всё. Радко больше в политику не ходит. Радко торгует хреном и умирает своей смертью, в постели, старым и толстым.

— Отработал долг, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки.

— Отработал? — Он скосил на меня мутный глаз. — Кормилец, я тебе не долг отработал. Я тебе десять жизней вперёд отработал! Я купца держал, я его собой прикрывал! У меня спина хрустнула, у меня грыжа, у меня в ухе звенит от его пятки! — Радко всхлипнул. — А дома кошка не кормлена. Третий день. Ждёт, бедная, а хозяин тут в чужой крови валяется.

— Накормим твою кошку, — сказал я. — Живи покуда.

Я поднялся, шагнул к толстому.

Тот лежал на спине, хрипел, тянул воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Петля так и болталась у него на шее, впившись в багровые складки. Я нагнулся, поддел удавку ножом, распустил. Стянул через голову. Купец закашлялся, задышал глубже, и синева на роже медленно поползла на убыль.

Живой. И этот живой.

Оба живых. Оба свидетеля, за которыми я гнался через полгорода, — целы, дышат, лежат передо мной в разгромленной горнице. Едва успели.

В углу застонал второй. Про него-то в горячке все и забыли.

Бес уже возился над ним — резал путы, вынимал кляп. Седой купец выплюнул тряпку, зашёлся кашлем, а после уставился на нас. На чужих, страшных, забрызганных кровью людей, что вломились в дом и вместо того, чтоб добить, зачем-то его спасли.

— Вы… — прохрипел он. — Вы кто?

— Долгий разговор, — сказал я. — И у нас с тобой, купец, он как раз впереди.

Купцов мы усадили на уцелевшую лавку, рядышком. Битые, помятые, трясущиеся, но радостные до усрачки — жалкое зрелище. Местята растирал багровую полосу на шее и всхлипывал. Олфер молчал, но руки у него ходили ходуном, и унять их он не мог.

Путята встал напротив, скрестив руки на груди. Одной своей тушей он нависал так, что и без слов делалось тошно.

— Ну что, торговые люди, — прогудел воевода. — Жизнь мы вам нынче спасли. Из петли вынули, из-под ножа выдернули. Теперь черёд платить. — Он наклонился ближе. — Кому вы дорожку перешли? За что вас резать пришли, да ещё эдак, с выдумкой?

Купцы переглянулись. Молчали. Страх в них боролся с ещё большим страхом — тем, что стоял за всей этой резнёй.

— Молчите. — Я присел на корточки перед ними, чтоб глядеть в глаза. — Понимаю. Боязно. Только вы прикиньте вот что. Те, кто вас нынче вешал, — они ведь не отступятся. Сегодня не вышло — завтра снова придут и нас рядом уже не случится. — Я выдержал паузу. — А коли расскажете — я буду знать, от кого вас беречь. Другого пути у вас нет, купцы. Или говорите, или ждите гостей.

Местята сглотнул. Пошевелил разбитыми губами. И его прорвало. Прям полилось.

— Мы ж не хотели ничего, вот те крест! — зачастил он. — Мы ж по своим делам шли! Ночью, по реке… тихо товар везли мимо застав. Ну, сам понимаешь, мимо мыта, чтоб пошлину не платить. Дело обычное…

— Дальше, — сказал я.

— А на реке, в темноте, — лодка. — Местята понизил голос, будто и сейчас боялся, что услышат. — Чужая. Большая. И к берегу пристаёт, к глухому месту. А с неё сундуки таскают. Тяжёлые, судя по всему. Двое таскали кряхтели и ругались. Мы затаились, глядим. Серебро, не иначе. Столько серебра я отродясь не видывал.

Олфер, доселе немой, вдруг подал голос и надтреснуто каркнул:

— А принимал его человек. На берегу стоял, распоряжался. И мы его… — Он осёкся, глянул на Местяту.

— Узнали, — выдохнул Местята. — Мы его узнали. Из наших он, из купеческих. Всякий его в городе знает.

У меня внутри всё подобралось. Вот она, ниточка, за которой я гнался, — сама легла в руку.

— И вы, дурни, — медленно проговорил я, — сунулись к нему.

Я глядел на эти два избитых недоразумения и дивился. Удивительная штука — людская жадность. Отшибает страх смерти начисто, до самого корня. Двое лопухов застали серьёзного человека за грязным делом и вместо того чтоб забыть про это до конца дней своих и молиться, что уцелели, — пошли выставлять ему счёт. Углядели, как волк тушу закапывает, подкрались сзади, похлопали по мохнатому заду: делись, мол, серый. Вернейшее дело. Из тех, где прибыток один — гроб, да и тот за свой счёт.

— И много запросили за молчание? — Я хмыкнул, глядя на него сверху вниз. — На доски-то хоть выторговали?

— Куда там. — Местята опустил голову. — Бес попутал. Думали — прижмём его тихонько, долю попросим за молчание. Он же не откажет, думали. Куда ему деваться, коли мы такое видали…

— И он не отказал, — закончил за него Путята мрачно. — Он вам убийц прислал. Вот и вся доля.

Местята мелко закивал, весь трясясь.

Я глядел на купцов, ласково улыбаясь этим двум идиотам.

— Кто?

Глава 9

— Кто? — повторил я.

Местята открыл рот и снова закрыл. Затрясся, вжался в лавку. Из него будто разом выпустили воздух.

— Не могу, — прошептал он. — Не проси, чужак. Назову — мне конец. И тебе, коли услышишь.

— Тебе и так конец. Тебя нынче в петлю сунули, забыл? — Я не отступал. — Имя.

Заговорил Олфер. ОН посообразительней оказался и понял, видать, что деваться им все одно некуда.

— Гордей Лобан.

Позади тяжело брякнуло. Я обернулся. Путята стоял, уронив топор, и его лицо медленно серело. Он опустился на лавку, будто ноги подвели, и заковыристо выругался, словно его огромным весом придавило.

Радко, доселе оплакивавший на полу свою грыжу, разом смолк. Приподнялся на локте и тоже побелел.