Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— Ну, слушай, наймит, про Гордея Лобана. — Он поставил чашу. — Раз уж влез, так знай, во что.

— Слушаю.

— Был он смолоду речным разбойником. Из таких, как вы наймитов, — Воевода усмехнулся невесело. — Только злее да удачливей. Грабил, жёг, топил. А после — поумнел. Понял, что с ножа много не возьмёшь. Осел в городе, взялся за торговлю и пошёл в гору так, что теперь и не подступишься.

— Чем держит?

— А всем. — Путята загнул толстый палец. — Амбары у него по всему низу, зерно в его руках. Голодный год — он цену ломит, город у него с ладони ест. — Загнул второй. — Серебро. Ссужает под рост. Кому надо перехватить деньжат — идёт к Лобану. И бояре идут, и купцы, и, — он поморщился, — свои, дружинные, чего греха таить. Полгорода ему должны. — Третий палец. — А кто должен — тот на крючке. Захочет Лобан — простит долг. Не захочет — по миру пустит. Оттого его и слушают.

Я слушал, укладывая в голове.

— И в страже, стало быть, его люди, — сказал я.

— В страже. — Путята потемнел. — Каждый третий на его прикорме. Может, и не третий, может, гуще. Я и своим-то не всем верю, наймит. Гридень нынче мне присягал, а завтра Лобану должен — и кому он глотку перережет по первому слову? То-то и оно.

Он замолчал, глядя в чашу. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты понял, во что мы упёрлись? Я — воевода. Кулак Братчины, а супротив Лобана этот кулак пустой. Приду к нему с грамотой, скажу «ты под арестом» — он мне в лицо рассмеётся, а ночью меня же в постели и прирежут. — Путята сгрёб чашу, стиснул в ручище. — Нет на него управы.

В избе повисла тишина. Свеча потрескивала, тени качались.

— Погоди, Путята. — Я поднял руку. — Ты вот что мне скажи. Мы в этом городе с самого начала ищем того, кто купцов баламутит. Кто их на на бунт подбивает. Братчина за тем меня и наняла. — Я обвёл их взглядом. — А ты мне сейчас про Лобана рассказываешь и то что весь купеческий круг у него в долгу. Что он каждого за горло держит — хочет простит, хочет по миру пустит. Так?

— Так, — буркнул Путята.

— И этого же Лобана купцы видели ночью с серебром. — Я подался вперёд. — А теперь помысли сам. У Лобана своего сереба — не считано. А что нынче в городе заваривается? Купеческая смута. — Я выдержал паузу. — Складывается одно к одному, воевода. Тот, кого я ищу и есть Лобан, а серебро то — на смуту топливо. И не его это серебро.

В избе стало тихо. Путята медленно опустил чашу.

— Твою мать, — проговорил он. — А ведь сходится.

— Сходится. — Я кивнул. — Я его, конечно, не за руку поймал. Может, ещё и ошибаюсь, но больно уж ладно ложится и пока другого не всплыло — я на Лобана думаю.

Волк хмыкнул, потёр щетину.

— Стало быть, мы всё это время вокруг него круги нарезали, — сказал он. — А он в середине сидел.

— В самой середине, — согласился я.

Я молчал, глядел на свечу.

Тупик выходил знатный. С какой стороны ни зайди — стена. Законом нельзя: Лобан сам себе закон. Силой нельзя: половина стражи его, будет бойня. Купить нельзя: он богаче нас всех, вместе взятых.

А я всё вертел это в голове, так и эдак, и упирался в казну.

Вот что не давало покоя. Вся сила Лобана — на чужом серебре зиждется. То что оно чужое я уверен. Свое серебро сундуками по ночам таскать не будешь. Значит пока казна при нём — он крепок, неуязвим, всесилен. Но стоит казне пропасть…

И тут в голове щёлкнуло.

Сила его — она же и слабость. Всё, что делает Лобана неприступным, обернётся против него в тот самый миг, как исчезнут сундуки, потому что он за них в ответе.

Я поднял голову. Трое глядели на меня.

— Законом его не взять, — сказал я тихо. — Это я понял. И силой не взять — будет бойня, и мы в ней ляжем первыми. — Я обвёл их взглядом. — Значит, будем брать иначе.

— Иначе — это как? — Путята подался вперёд.

— По-воровски.

Воевода нахмурился. Волк с Бесом переглянулись.

— Гляди сам. — Я оперся о стол. — Купцы видели, как Лобан ночью серебро с лодки принимал да ещё и целыми сундуками. А теперь помысли: на что человеку, у которого своего серебра куры не клюют, ещё сундуки? Да ещё и тайком?

Путята пожевал губами и не нашёлся что ответить.

— Незачем, — ответил я за него. — Стало быть, серебро чужое. Ему его дали и он с ним что-то творит. Например раздаёт кому надо, чтобы город мутить. Значит, у нашего серебра есть хозяин. А наш Лобан приказчик при казне.

В избе стало тихо.

— А теперь смекайте. — Я понизил голос. — Что будет с приказчиком, если он хозяйскую казну проворонит?

— Голову снимут, — сказал Путята. — За такое не милуют.

— Снимут. А прежде спросят: где серебро? И кинутся искать. Своими не сыщут — позовут подмогу. — Я выпрямился. — Тут-то хозяин из тени и высунется. За своим добром. Вот когда он вылезет — мы обоих и накроем.

Волк первым понял. Оскалился.

— Ты хочешь увести у него это серебро, — проговорил он с азартом.

— Хочу. Обчистим Лобана дочиста. Проснётся поутру — а казны нет. И забьётся наш умник, как карась на песке. Своих подымет. А как поймёт, что своими не сдюжить, — побежит к хозяину.

Бес расплылся в довольной ухмылке. Он такое дело сразу распробовал.

— Красиво, — выдохнул он. — И серебро наше, и главного из норы выкурим.

Путята молчал долго. Глядел из-под насупленных бровей, а в душе его боролись между собой служака, что чтит закон, и битый мужик, что видит: закон тут мёртв.

— Ты понимаешь, что несёшь? — выговорил он наконец. — Ограбить Гордея Лобана. Попадёмся — нас по кускам развесят.

— А другой путь есть? — Я поглядел ему в глаза. — Законный? Чтоб и город спасти, и головы уберечь?

Путята открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд.

— Нету, — выдавил он. — Будь оно проклято, нету.

— Значит, воруем. — Я придвинул свечу, склонился над столом. — Слушайте, как я это вижу. Перво-наперво нам надо…

И осёкся, потому что услышал странный звук. Едва слышный шорох за ставней, под самым окном.

Виду я не подал. Сложил пальцы щепотью, качнул — говорите, мол, дальше, не молчите.

Бес поймал знак на лету и заговорил громче:

— … без верных людей тут никак, воевода. Дело тонкое, абы кого