Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— А караул? — не унимался Бес.

— Не знаю пока, — сказал я честно. — Тут думать надо. Крепко думать. Наскоком такое не решишь, а сдуру полезем — там и ляжем. — Я отложил уголёк. — Это я беру на себя. Придумаю, как их отвести. Дайте срок — покумекаю на трезвую голову.

Волк кивнул. Он знал: если я сказал «придумаю», значит придумаю. Не впервой.

— А пока присмотримся к его охране и ему самому. Соберем всё о нем и тогда уже план нормальный составим.

Я оглядел их — усталых, но подобравшихся.

— Всё на сегодня. Расходимся. — Я помолчал. — А как сложится последнее звено — тогда всё подобьем и выйдем.

Путята поднялся, накинул кафтан.

— Скажу тебе, наймит, одно. — Голос воеводы был тих. — Ежели мы это всё провернем — город тебе по гроб должен будет. Я первый в ноги поклонюсь.

— Ты у него денег занял что ли? — хмыкнул я.

— Да тьфу на тебя, пропасть! — рыкнул Путята и ухмыльнулся. — Шутник хренов. Идите уже домой.

Я рассмеялся и вышел на улицу.

Глава 11

Поднялся я затемно, пока двор ещё спал.

Ватага дрыхла вповалку — умаялись за ночь, наломались. Детвора спала тут же по комнатам на лавках. Сопели, посвистывали носами. Самый мелкий закинул ногу на Бугая, а тот, громадина, и не шелохнулся, боялся, видать, потревожить.

Я тихо оделся и вышел на улицу.

Город просыпался медленно, нехотя. Тянуло дымком из труб, где-то скрипел ворот колодца, брехала спросонья собака. Я прошёл к торгу, к пекарным рядам, где уже пахло горячим хлебом так, что живот подводило.

У пекаря взял мешок пряников. Целый мешок, тёплых, медовых, только из печи. Пекарь глянул удивлённо — эка прорва на одного, — но смолчал, деньги не пахнут. Прихватил ещё хлеба да свежего мяса и других продуктов на завтрак.

Вернулся, когда двор уже зашевелился.

— Подъём, воинство! — гаркнул я с порога. — Кто спит — тот без завтрака!

Детвору будто ветром сдуло с лежанок. Уличный народ на еду чуткий — эти сквозь сон учуют, где кормят. Загалдели, завозились, протирая глаза. А я развязал мешок и высыпал на стол горку румяных, духовитых пряников.

Тишина настала мёртвая. Дюжина пар глаз уставилась на сладкое, явно не до конца веря в происходящее.

— Ну? — Я усмехнулся. — Обещал пряники? Обещал. Слово держу. Налетай.

И налетели.

Хрустели, чавкали, перемазались медом по уши. А Карасик, как старшой, следил, чтоб по справедливости, чтоб никого не обошли.

Я глядел на них и видел, как они на меня исподлобья, недоверчиво смотрят, а всё одно с чем-то новым в глазах. Для уличного пацана слово взрослого — пустой звук. Все обещают, но никто его не держит. А тут вдруг сдержали. Дал слово — и вот он, мешок пряников.

Малое дело, а дорогого стоит. За пряник, что честно обещан и честно дан, эти чертенята нам больше доверять будут. Не за пряник даже а за то, что с ними по-людски.

Верность серебром не купишь, а вот медовым пряником, что за дело обещан, — ещё как.

Когда пряники были съедены, а лица кое-как отёрты, я отставил кружку.

— Всё, наелись — теперь за дело. Карасик, старших ко мне.

Карасик мигом собрал вокруг меня тех, что побойчее да поглазастее. Расселись на полу кружком, притихли. Понимали: раз Кормчий зовёт, значит, дело важное.

— Слушайте внимательно. — Я присел перед ними на корточки. — Есть в городе богатый двор, за высоким тыном, с воротами и караульней. Хозяина зовут Гордей Лобан. Ваше дело — обложить этот двор со всех концов и следить, чтоб ни одна мышь мимо вас не прошмыгнула.

Пацаны переглянулись и закивали.

— Но глядите. — Я понизил голос. — Внутрь — ни ногой. К страже и воротам близко не подходить. Крутитесь поодаль, но глаза держите на дворе.

— А высматривать чего? — спросил чёрноволосый.

— Три вещи. — Я загнул палец. — Первое: когда сам Лобан со двора выезжает и когда возвращается. Второе: когда караул у ворот меняется — в какой час свежих ставят. Третье: когда псов кормят. Это важней всего — когда собак кормят. Запомнили?

— Запомнили, — вразнобой откликнулись пацаны.

— Кто что углядит — несёт Карасику. Карасик — мне. И невздумайте попадаться. Издали следите. Живой да неприметный мне дороже сотни храбрых. Заметят, погонят — брысь врассыпную, потом снова соберётесь. Ясно?

— Ясно, дядька Кормчий!

— Тогда по пряникам за пазуху — и марш. — Я усмехнулся. — Жду с вестями.

Пацаны рассовали недоеденное по карманам, вскочили и посыпались за дверь следом за Бесом — тот повёл их показывать Лобанов двор. Через миг во дворе стало тихо и пусто, будто и не было галдящей оравы.

Остался Радко.

Он сидел в углу, куда его определили на ночь, и глядел на меня опасливо — ждал, видать, что и его сегодня куда-нибудь запрут.

Я подошёл, сел напротив.

— А тебе будет особое поручение.

Радко втянул голову в плечи.

— Ой, кормилец. Опять поручение. Опять Радко куда-то лезть, опять рисковать головушкой…

— Не лезть. — Я качнул головой. — Слушать. Ты по торгу ходишь, со всеми языком чешешь, тебя всякая собака знает. Вот и походи. Послушай, о чём народ судачит. Про Лобана особо. Ну и новости нужно узнать городские. Кто о чем говорит, кто шепчется. Дело для тебя привычное и ремесло знакомое.

Радко приободрился.

— Слушать я могу, — согласился он. — Ухо у меня острое, что бы я там ни врал про глухоту. А только… — он замялся, — с пустыми руками по торгу шляться подозрительно. Купец без товара — что за купец? Сразу видать, не торговать пришёл, а вынюхивать. Спалюсь.

— Верно смекаешь. — Я полез за пазуху. — Поэтому держи.

Я достал мешочек с чёрным перцем. Развязал, отсыпал Радку добрую горсть зёрен и следом сунул горсть серебра.

— Вот тебе товар. Перец настоящий, а не хрен твой сушёный. Торгуй им на торгу, честь по чести. И серебро вот — на разживу, если чего прикупить надо для виду. Будешь при деле и с товаром — никто не заподозрит. Ходи, торгуй, слушай.

Радко уставился на перец. Потом на серебро.

И что-то с ним сделалось.

Он долго молчал. Вертел зёрна в пальцах, будто не верил, что они настоящие, а в плутовских глазах его, проступило вдруг что-то растерянное, почти беспомощное.

— Ты… — выговорил он тихо. — Ты мне перец даёшь. И серебро. Просто так. В руки.

— Не просто так. За дело.

— Кормилец. — Голос у Радко дрогнул. — Ты меня