Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

— Не грохотать. — Я качнул головой. — Тут другое. Смола еловая есть? Живица?

— Есть смола. — Грек уже глядел на меня во все глаза.

— Мох сухой? Опилки? Сало, жир какой?

— Да есть, всё есть, чтоб тебя! — Грек хлопнул ладонью по колену. — Что ты заладил, как дьячок псалтырь! Селитра, сера, смола, мох, сало — это ж что за херобора? Это ж ни в одну рецептуру не лезет! Ты мне толком скажи, дурья башка, — что варить-то собрался⁈

Я выдержал паузу. Оглядел стол, полки, склянки. Прикинул в голове — что с чем, в каком ладу.

— Дым, дед, — сказал я. — Буду варить дым.

Грек моргнул.

— Дым?

— Дым. Только не костровой, что вверх уходит да развеивается. Мне нужен густой, чёрный и едкий. Такой, чтоб клубами валил, чтоб в горле драло и глаза слезой заливало. Чтоб человек в двух шагах ни зги не видел да кашлял, покуда наружу не выползет. — Я обвёл рукой его припасы. — Селитра, чтоб тлело без огня. Сера да уголь — чтоб чадило чёрным. Смола — чтоб дым был жирный и липучий. Мох да опилки — чтоб копоти поболе. Сало — чтоб гуще валило. Слепишь это в горшки, подпалишь фитиль, кинул — и стоит стена дыма. Ни пройти, ни продохнуть.

В комнате настала тишина.

Грек глядел на меня. Костлявые пальцы его замерли на колене, а по лицу медленно расползалось оторопь напополам с восторгом. Такое выражение, какого я у старого пройдохи ещё не видывал.

— Мать честная, — проговорил он наконец. — Дым, что слепит и душит. — Он потёр подбородок. — Я полвека с этим зельем вожусь. Селитру знаю, серу знаю, про смесь громовую слыхал. А чтоб эдак — не убить, а слепотой да удушьем врага из норы выкурить… — Грек покачал головой. — Не додумался. Веришь, лесной? За всю жизнь не додумался. А оно ж просто, оно ж на ладони лежало!

— Простое всегда на ладони лежит, — сказал я. — Разглядеть только надо.

— Разглядеть. — Грек хмыкнул, глянул на меня с острым интересом. — Кто ж ты такой, а? Мыло варишь, серу чистишь, к Братчине вхож, Лобана не боишься, а теперь ещё и дым удумал, какого свет не видывал. — Он прищурился. — Ну да ладно. Не моё дело, откуда у тебя эдакое в голове. — Он потёр ладони, и в глазах его заплясал азарт мастера, дорвавшегося до диковинной работы. — Показывай, чего с чем мешать. Любопытно мне, страсть.

Грек сгрёб со стола лишнее, освободил место. Начал таскать из закромов — мешочки, горшочки, ступки. Селитру, серу, уголь. Смолу в берестяном туеске, комья сухого мха, сало в глиняной плошке. Выкладывал всё это в ряд, приговаривая под нос.

Волк с Бесом придвинулись, глазея на этот пёстрый развал. Бес перебирал ингредиенты с интересом.

— Смесь мы делали, — недоверчиво протянул он, — Получается, если добавить смолу и сало, то выйдет то, что целую Лобанову свору с ног свалит?

— Выйдет, — сказал я.

Я скинул кафтан, повесил на гвоздь. Закатал рукава.

— Ну что, дед. — Я придвинул к себе ступку, потянулся к сере да селитре. — Гляди сюда да запоминай. Сейчас я тебе покажу, как варят такое чадное зелье, от которого у лучших Лобановых псов — и четвероногих, и двуногих — глаза на лоб полезут.

Грек придвинулся ближе, азартно потирая руки. Волк с Бесом обступили стол. В закопчённой лавке пахло предчувствием большого, шального дела.

Я взял в горсть первое.

— Начали.

Глава 12

Варить дым — не кашу варить. Тут глаз да глаз нужен.

Я работал, а Грек стоял над душой и следил за каждым моим движением жадными, цепкими глазами. Старый алхимик впитывал всё, прям ловил на лету — не привык он, чтоб при нём кто-то в его же ремесле показывал невиданное.

— Гляди, дед. — Я толок в ступке уголь с серой, ровняя в мелкую пыль. — Тут вся хитрость в чём? Чтоб не полыхнуло. Порох рвёт оттого, что горит быстро в закрытом сосуде, а нам быстро не надо. Нам надо, чтоб медленно и долго тлело. Оттого селитры кладём в меру — чтоб жар держала, но пламени не давала.

— Угу. — Грек кивал, шевелил губами. — Чтоб тлело, не полыхало. Дале.

— Дале — смола да сало. — Я подвинул туесок с живицей. — Это чтоб дым был жирный и тяжёлый. Такой не вверх уходит, а понизу стелется, липнет, в горло лезет. Костровой дым лёгкий, его ветром сдует. А этот — как деготь, густой да чёрный.

— Хитро. — Дед аж языком прицокнул. — А мох-то, мох на что?

— А мох — чтоб не дать вспыхнуть да чтоб чаду поболе. — Я примял влажный комок. — Сухое горит, мокрое тлеет и парит. Вот он всю смесь и придержит на медленном чаду, и копоти подбавит. Понял как работает?

Грек не ответил. Он метнулся к полке, сгрёб кусок бересты да уголёк, вернулся и принялся царапать, высунув язык от усердия. Записывал. Селитра — в меру, тлеть. Смола, сало — дым жирный. Мох — придержать для чаду.

Я покосился на его писанину и усмехнулся.

— Пишешь, стало быть.

— А то. — Грек не поднял головы. — Такое грех не записать. Ты мне, лесной, сейчас клад в руки суёшь, а сам и не разумеешь какой. Да за эдакий рецепт иной князь…

— Разумею. — Я придержал его уголёк пальцем. — Оттого и говорю сразу, дед, по-честному. Пиши. Дарю. Но знай — за знание ты мне должен будешь. Свезёт нам сегодня — сочтёмся услугой. Такое знание даром не ходит.

Грек глянул на меня из-под бровей. Хмыкнул, ничуть не обидевшись, — торгаш торгаша видит.

— По рукам, — буркнул он. — Ишь, и тут выгоду выщемил. Ну да ладно. Знание того стоит. Должен так должен.

Мы вернулись к делу.

Толчёную смесь — серу, селитру, уголь, крошево смолы и сала — я перемешал руками до ровного, тёмного, маслянистого теста, вмял туда сырого мха. Пахло от этого адово — серой, дёгтем и чем-то едким, отчего першило в горле.

Дальше набивали в крынки. Взяли четыре небольших, пузатых глиняных горшочка, каждый с кулак. Утрамбовали смесь плотно, до отказа. Горловины залепили глиной, оставив дырочку. В дырочку — фитиль, пеньковый шнур, вымоченный в селитряной воде и высушенный. Такой горит ровно, не гаснет, и время даёт отбежать.

— Ну вот и всё. — Я обтёр руки о ветошь, оглядел рядок крынок. — Три штуки. Больше и не надо. Каждая, как подпалишь да кинешь, чадом изойдёт — на целую караульню хватит, да ещё и во