Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Я присел у решётки. Остальные сгрудились рядом. Бугай сопел за плечом, поигрывая топором. Клещ прилаживал пешню. Радко трясся, зажав в руках свой ещё не зажжённый светильник.

Смрад из норы шибал такой, что вышибало слезу.

— Ох, мать честная, — просипел Клещ, отворачиваясь. — Кормчий, а нам точно туда лезть? Может, ну её, эту казну?

— Точно.

— Я к тому, что серебро — оно, конечно, серебро. — Клещ поскрёб щёку. — Да только пахнет от него больно уж дерьмом.

— От серебра всегда дерьмом пахнет, — сказал я. — Просто обычно оно подальше от носа.

Бугай глухо хмыкнул в темноте.

Радко подполз ближе, оглядывая нору с ужасом.

— Кормилец, — зашептал он, — а я вот думаю, может, я тут посижу? У решётки? Постерегу вам вход, а? Мало ли кто набежит.

— Ты ход знаешь, ты и лезешь.

— Так я ж подзабыл уже! — заканючил Радко. — Я ж в него давненько лазал! Вдруг он там другой стал?

— Ход один, — сказал Клещ. — Другого Лобан не отрастил.

— Так-то оно так. — Радко вздохнул тяжко. — А только у меня, братцы, дурное предчувствие. Прямо тут, под ложечкой сосёт.

— Это не предчувствие, — обронил Бугай. — Это ты жрать хочешь.

Мужики придушенно фыркнули. Радко обиженно засопел, но угомонился.

Теперь ждать, когда закинут мясо. Я замер, вслушиваясь. Сперва стояла тишина. Потом один пёс взбрехнул.

И — снова тишина.

Мы ждали, вжимаясь в холодный камень. Никто не шевелился, не кашлял. Только Радко тихонько бормотал под нос.

— Чего бубнишь? — шепнул Клещ.

— Считаю, — не открывая глаз, отозвался Радко. — Сколько мне за такое причитается. Выходит — много. Ежели, конечно, доживу.

— Доживёшь, — сказал я. — Ты, Радко, из той породы, что первым в дерьмо ныряет и последним из него всплывает. Сухим.

— Вот за то и люблю тебя, кормилец, — вздохнул он. — Говоришь красиво. Другой бы обозвал, а ты — с уважением.

Вскоре донеслось торопливое чавканье. Так жрёт голодный пёс, дорвавшись до мяса. Второй подхватил, третий. Кто-то утробно рыкнул над куском, отгоняя своих.

И через время стало тихо.

Тишина стояла долгая, вязкая. Я считал удары сердца, вжимаясь щекой в холодный камень.

— Спят или не спят? — выдохнул Клещ мне в ухо. — Хрен разберёшь.

— И не разберёшь, — буркнул я, вслушиваясь в ночь. — Ждём, когда горшки полетят.

— А ежели не заснут? — подал голос Радко. — Ежели у Лобана псы к дурману привычные?

— Тогда они тебя первым сожрут, — утешил его Клещ. — Ты у нас самый мясистый.

— Я⁈ — задохнулся Радко. — Да во мне мяса — кот наплакал! Ты вон Бугая гляди, там на всю свору хватит да ещё останется!

— Я жилистый, — обронил Бугай. — Мной подавятся.

Я обернулся к своим.

— Тряпицы мочите. Живо.

Мужики зашуршали, вытаскивая припасённые холстины. Принялись макать тряпки в захваченное с собой ведро с водой.

— Это на что? — сипло спросил Радко.

— На рожу. Заходить внутрь будем, а там всё в дыму. Задохнёмся быстрее, чем сундуки вынесем. — Я объяснял коротко, вполголоса. — Дышать станете через мокрые тряпки. Мокрая ткань чад держит, а от сухой толку нет.

Радко торопливо замотал нижнюю часть лица.

— И вот ещё что. В дыму пригибайтесь пониже, у самого пола воздух чище. Чад идёт кверху, несмотря на то что дым тяжёлый. В полный рост не вставать, тряпку не сдёргивать. Кто сдёрнет — сам идиот, и за это мы его потом отлупим.

Мужики тихо заржали.

— Отлупите, ежели откашляется, — уточнил Клещ.

— Отлупим, — согласился я. — Сначала оживим, а потом отлупим.

Мокрый холст лёг мне на лицо, обжёг холодом. Дышать через него было тяжко, будто нос зажали ладонью.

За стеной хлопнуло, и настало долгое мгновение полной тишины, а потом во дворе заорали.

Сперва зашёлся кашлем один, за ним другие. Кто-то завопил дурным голосом:

— Горим! Пожа-а-ар!

Загрохотали сапоги. Со звоном повалилось что-то железное. Они кричали вразнобой, перебивая друг друга, натыкаясь на стены, и в криках этих было больше ужаса, чем боли.

— Воды! Воды тащи, ослеп я!

— Где двери, мать вашу⁈ Где двери⁈

Кто-то хрипел. Кого-то выворачивало. Слепой топот метался по двору, от стены к стене.

Радко слушал этот вой, и глаза у него над тряпкой делались всё круглее.

— Матерь божья, — прошептал он. — Кормилец, что ж ты им туда накидал?

— Дым, — сказал я. — Всего лишь дым.

— Дым, — эхом повторил Радко и мелко перекрестился. — И этим утром ты со мной за одним столом кашу ел.

Я стоял у решётки и слушал, как работает моё зелье.

— Бугай, — сказал я. — Решётку.

Клещ подсунул пешню под нижний прут, там, где ржавчина сожрала железо до трухи, и налёг всем телом. Дерево рукояти скрипнуло. Кладка держала. Он переставил остриё выше, в самое гнездо, где прут уходил в камень, и медленно потянул.

Бугай подобрался с другого края, ухватился за прутья, навалился. Решётка выходила из стены по вершку, с тягучим скрежетом, от которого сводило зубы.

Наконец нижние гнёзда отпустили. Клещ перехватил пешню, поддел снизу, и вся решётка отвалилась наружу, повиснув на верхних креплениях. Бугай подхватил её, чтоб не грохнула о камень, и осторожно отвёл в сторону.

Перед нами открылась нора и вонь вроде как даже усилилась.

Я обернулся к своим.

— Тряпки на рожи пока наверх не полезли.

Мужики молча заматывали лица мокрым холстом. Радко возился дольше всех, руки у него ходили ходуном.

Я полез первым.

Кишка была узкая, чуть шире плеч, и склизкая от наросшей плесени. Камень холодил ладони. Локти скребли о стены, спина упиралась в свод, и ползти приходилось на четвереньках, вдавливая колени в холодную жижу, что натекла на дне. Жижа была ледяная. Она заползала в рукава, чавкала под ладонями, пропитывала порты, и от этого холода сводило пальцы.

Ход полого шёл вверх. Сток спускался от амбаров к реке. Мы карабкались по нему в кромешной темноте, где не видать было и собственной руки.

Позади сопели мужики. Кто-то сдавленно матерился, ободрав костяшки. Бугай застревал плечами и продирался силой, обдирая спину о свод.

— Радко, — позвал я через плечо. Голос под мокрым холстом вышел глухим. — Долго ещё?

— Саженей десять, кормилец, — отозвался он сзади придушенно. — Там дыра будет вверх, досками забрана. Аккурат под крайний амбар. Я в ней… я там кое-что держал.

Десять саженей в этой норе тянулись, как вся сотня.

Вскоре сквозь мокрую тряпку, сквозь вонь плесени и мышей пробился кислый, едкий, до боли знакомый запах. Он сочился сверху, из щелей, невидимыми струйками.

И тогда же я услышал далёкий, придушенный толщей брёвен, кашель наверху. Топотали сапоги, стражники орали и матерились.

Впереди, над самой головой, темнел настил.

— Пешню подай, — бросил я