Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Я оглядел свою разведсеть, от совы до регистратора, и подвёл итог:

— По нулям. И это отличный результат. Никто не принёс след Нюши к нашему крыльцу, никто ее не ищет, легенда работает. Продолжаем в том же духе, без суеты и инициативы. Всем спасибо.

Ксюша, остановилась напротив и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич. А какой сегодня день?

— Суббота, — сказал я, и в то же время все вспомнил.

— Суббота, — подтвердила Ксюша и выразительно перевела взгляд на мой халат. — Шесть часов. Столик, набережная. Ничего не хочу знать, просто напоминаю.

Дальше коллектив разыграл спектакль «мы совершенно не в курсе». Смолина сосредоточенно углубилась в планшет. Денисов протирал очки. Любовь Степановна смотрела в окно, поджав губы, но уголки этих губ её выдавали с потрохами. Саня насвистывал так громко и так старательно мимо нот, что конспирация умерла, не приходя в сознание.

— Все всё знают, — констатировал я.

— Да, — согласилась Ксюша. — Идите уже. Стационар примем, Феликс на посту, Пуховик на месте. Клиника переживёт один ваш вечер, честное слово.

Халат я снял. И впервые за очень долгое время вышел из клиники вовремя, под пятью парами глаз, провожавших меня с умилением.

За спиной, уже в закрывающуюся дверь, Саня успел крикнуть «цветы на углу свежие!», Любовь Степановна успела крикнуть «шоб к даме без цветов не смел!», и с этим напутствием я вышел в субботний вечер.

Олеся ждала меня у дома, платье на ней было то самое, красивое, которое выгуливалось по особым случаям и которое я видел третий раз.

— Надо же, — сказала она вместо приветствия, оглядев меня. — Вовремя, без халата и даже причёсан. Кто вы и куда дели моего врача?

— Врач взял отгул. Идём.

Шли мы привычным маршрутом, вдоль воды, тем самым, которым было выхожено километров триста. Вечер выдался из лучших августовских, тепло без духоты, набережная жила своей неспешной субботней жизнью.

Мы дошли до ресторана с верандой на воде. Белые скатерти и огни на сваях, из-за перил тихий джаз. Мы проходили мимо него раз пятьдесят, и каждый раз я говорил одно и то же, надо будет зайти.

Сегодня я молча свернул ко входу.

Олеся сделала по инерции два шага прямо, поняла, обернулась. Оценила мой манёвр, поднятую бровь удержала, а вот уголки губ, нет.

— Смотри-ка, — сказала она. — «Надо будет зайти» наступило. Я думала, оно как «потом», из области теоретической физики.

— Вексель предъявлен, он оплачивается. Проценты включены.

— Проценты — это десерт, — уточнила Олеся и взяла меня под руку.

Нас посадили на веранде, у самых перил, над тёмной водой, в которой плавали огни. Заказ Олеся изучала обстоятельно, как чужую бухгалтерию, вслух прикидывая, что из этого она приготовила бы лучше, и остановилась в итоге на том, чего никогда не готовила.

Разговор пошёл сам, как идёт он у людей, которым не нужно искать темы. Сначала про неделю, которая вместила в себя фестиваль и говорящую свинью, потом про Гундосова, растаявшего на параде. Дошло и до операции, рассказал я её без тяжести и мрака, домашним жанром, пациент весом с канцелярскую скрепку, наркоз холодом, Люба с блюдечком сиропа «на потом».

— И как пациент? — спросила Олеся.

— Пьёт сироп и сидит на стекле. Поправляется.

— За скрепку, — Олеся подняла бокал, и мы выпили за пчелу.

А потом Олеся поставила бокал, и по её лицу я понял, что лёгкая часть вечера закончилась.

— У меня тоже новость, — сказала она. — Только моя не про твою клинику. Она про меня.

И замолчала. Я вопросительно смотрел на неё не торопя с ответом.

— Кафе с петами, — сказала Олеся и посмотрела на меня с вызовом и с готовностью защищать.

— Излагай, — попросил я.

— Излагаю. После вашего фестиваля район помешался на зверях. Ко мне на кухню через окно раздачи каждый день долетает, а вы видели парад, а вы видели барса, а куда сходить с ребёнком посмотреть на зверушек. Ответ, некуда. В нашем спальнике нет ни одного места, где можно посидеть с чашкой и погладить живое существо. Ноль. А спрос, вот он, ходит мимо моей раздачи толпами.

Она подалась вперёд, и пошла конкретика. Зал «У Марины» на первом этаже, планировка позволяет отгородить зону, отдельный вход со двора имеется, санитарные требования она уже прикинула. Марине ещё не предлагала.

— Почему?

— Потому что сначала мне нужен ты, — Олеся сказала это без всякой лирики. — Как главврач. Если главврач говорит «это можно сделать безопасно для зверей и людей», тогда я иду к Марине. Если говорит «нельзя», я выбрасываю эту идею. Мне нужны звери, которых можно тискать. Постоянно, весь день, чужими руками, детскими в том числе. Милые, безопасные, чтоб без аллергии у половины зала. Такие вообще существуют?

Я отпил из бокала и включил главврача.

— Существуют. Но сначала требования, и они жёсткие. Первое, стрессоустойчивость к чужим рукам, врождённая, породная. Дрессировка со временем ломается, порода держит всю жизнь. Второе, никакой боевой или опасной магии, вообще никакой, даже милой. Третье, стопроцентное здоровье и идеальные документы. Рядом с моей клиникой не будет ни одного зверя с серой бумажкой, это вопрос выживания нас обоих. И четвёртое, главное, режим труда и отдыха. Жёсткий, по часам, с зоной, куда посетителям хода нет. Зверь в кафе работает, Олеся. А работника, которого тискают двенадцать часов без перерыва, ты через месяц привезёшь ко мне в стационар с нервным истощением, и я тебе этого не прощу.

— Принято по всем пунктам, — Олеся кивала, как на планёрке. — Режим сама распишу, я в графиках живу. Теперь говори, кто?

— Два кандидата. Идеальных, — я отодвинул приборы и выложил на скатерть воображаемую витрину. — Первый, грелень. Зверёк размером с батон, выглядит как меховая буханка с глазами. При поглаживании греется градусов до сорока, и урчит на низкой ноте. Спокоен, любит любые руки. И главный фокус, он эмпат. Сам находит в помещении самого замёрзшего или самого несчастного человека, приходит и укладывается на него. Без команды. Просто профессия у зверя такая.

— Стоп, — сказала Олеся. — То есть он сам выберет посетителя, которому сегодня хуже всех, и ляжет его греть?

— Именно так. В заводческих кругах их за это зовут живыми грелками для души, и