Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Распределение легло само, я оперирую, Смолина на микроинструментарии, Денисов на эфирографе, Петрович на температуре и времени. Четыре человека на пациента весом в десятую долю грамма.

— Проговорю масштаб, чтобы никто не обманывался, — сказал я, когда листы протокола были расписаны. — Операционное поле меньше человеческого ногтя. Существенно меньше. Пациентов такого размера на хирургическом столе этой клиники ещё не было. Права на второе движение там нет, рука дрогнула, пациента нет, без вариантов и реанимации.

В прошлой жизни у меня был щегол. Восемнадцать граммов певчего веса, опухоль у основания крыла, хозяйка плакала в коридоре. Я тогда неделю тренировал руки на шовном материале, вязал узлы в чашке Петри, пинцетом, под лупой, каждый вечер после смен.

Операция заняла одиннадцать минут, сосуды там были тоньше человеческого волоса, и всю операцию я работал в паузах между ударами собственного сердца, потому что на пульсе кончик иглы гулял на полмиллиметра. Щегол пел потом ещё шесть лет, хозяйка присылала открытки. Полмиллиметра. Здесь у меня и этого не будет.

— Вечером, после потока, — сказал я. — Всем отдохнуть и поесть. Руки мне нужны свежие. Свои в том числе.

Олесе я написал коротко, задержусь, операция, всё штатно. Ответ пришёл сразу, в её фирменном стиле: «Ужин в холодильнике. Пациенту удачи». Про то, что пациент весит десятую долю грамма, я уточнять не стал, пусть это будет сюрприз к субботнему ресторану.

К позднему вечеру мы развернулись в операционной нового крыла, и вышло символично: первым пациентом в её истории становился зверь весом в десятую долю грамма.

Петрович перетащил из лаборатории всё потребное, охлаждающую площадку, оптику, термостат, и собирал операционное место так, как собирают его люди, у которых за спиной сорок лет приборной дисциплины.

Направленный свет он выставлял минут двадцать, гоняя тени по подиуму, пока не убил последнюю. Ювелирная оптика встала на кронштейне, на уровне моих глаз, отрегулированная под мою посадку с точностью до сантиметра. Рядом с подиумом легла охлаждающая площадка, и на её торце Петрович закрепил выносной датчик, подписав маркером прямо на корпусе: «верить сюда».

Смолина раскладывала микроинструментарий из нового аукционного комплекта. Пинцеты тоньше иглы и зонды легли на стерильную салфетку, в том порядке, в котором пойдёт операция, справа налево. Раскладывала она молча, и по её рукам я видел то, что мне сегодня было нужнее всего: руки не суетились.

Прогон сделали дважды.

По шагам, вслух, от охлаждения до согревания, каждый свою партию. Кто что говорит, кто что подаёт, кто по какому слову останавливается. На втором прогоне слова кончились, остались кивки, и это был правильный признак: команда сыгралась ещё на прогоне.

— Вы готовите пчелу, как мантикору, — заметила Смолина, выравнивая последний зонд. — Тот же протокол, та же тщательность. Я видела, как вы шли на полостную, разница в подготовке — ноль.

— Разница в размере поля, — ответил я. — Больше разницы нет нигде. Жизнь везде одинаковая, и весит она везде одинаково, хоть в мантикоре, хоть в пчеле. Привыкнешь к этой мысли — станешь хирургом. Ты, впрочем, уже.

Смолина ничего не сказала, но зонд она положила так бережно, будто он был из хрусталя.

В разгар подготовки в коридоре нового крыла нас перехватила Любовь Степановна с подносом. Бутерброды, чай, всё по-военному просто и по-домашнему щедро. В операционную она не сунулась и на порог, порядок есть порядок.

— Кушайте, — распорядилась она. — Голодный хирург — это ж вредительство.

Пока команда жевала, она посмотрела через открытую дверь на банку, дожидавшуюся своего часа на столике. Про арестантку ей уже рассказали, в упрощённой редакции, без слова «имплант»: дитё, над которым ставили опыты, будем спасать.

Любовь Степановна посмотрела на пчелу долгим взглядом. Потом молча сходила в подсобку и вернулась с блюдечком, на дне которого блестела капля сиропа. Блюдечко она вручила Смолиной с наказом поставить рядом с банкой, аккуратно, чтоб не мешало.

— На потом, — пояснила она. — Когда очнётся. Оно ж после наркоза сладенького захочет, дитё.

Никто не стал говорить ей про вероятности. Блюдечко осталось стоять, и, честно говоря, работать рядом с ним было почему-то легче.

В стационаре перед операцией я сделал контрольный обход. Нюша спала, зарывшись в плед, добавка стояла съеденная до блеска. Пуховик лежал у бокса в карауле и на мой вопросительный взгляд ответил коротко:

«…спокойно… сны плохие были, я рядом лёг, ушли…»

Есть звери, которых не заменит никакая аппаратура.

Феликс явился к началу и взглядом, чтобы не выдавать себя, запросил допуск в операционную.

— Пост у двери, за смотровым окном, — отрезал я. — Контроль внешнего периметра. В операционной лишних тел не будет, даже государственно необходимых.

Феликс занял пост за круглым смотровым окном двери, вытянулся и застыл с той парадной неподвижностью, по которой в нём даже посторонний опознал бы часового.

— Начинаем охлаждение, — сказал Петрович и повернул регулятор.

Банку перенесли на площадку. Дальше мы стояли и смотрели, как холод делает свою работу, плавно, градус за градусом, по кривой, которую Петрович расчертил заранее. Пчела сначала ползала по стеклу, всё медленнее, потом остановилась. Постояла. Сложила крылья, подобрала лапки и осела на дно банки, в позу глубокого оцепенения.

— Оцепенение, — Петрович щёлкнул секундомером. — Расчётное окно — семь минут. Пошло. Окно открыто.

Пчелу достали из банки.

Смолина перенесла её на микро-подиум мягким пинцетом, и я закрепил пациентку в фиксаторе, лапки и крылья под эластичные держатели, затылком вверх. В оптике она перестала быть пчелой из банки и стала операционным полем: сегменты хитина, ворс, и в фокусе, у основания головы, тот самый шов, ровный, как чужая подпись на нашем документе.

Вдох, выдох. Пульс я согнал вниз ещё на охлаждении, старым способом, дыханием по счёту. Спокойно, Покровский. Просто очень маленький пациент.

— Поехали. Скальпель один.

Инструменты пошли из рук Смолиной без слов, по протоколу прогона. Работал я на паузах между ударами собственного сердца, в том выученном за прошлую жизнь ритме, когда движение укладывается в мёртвую точку между толчками пульса, а на толчке рука просто ждёт.

— Контур стабильный, — ровно вёл Денисов от монитора. — Амплитуда без изменений. Работайте.

— Минута сорок, — отсчитывал Петрович.

Микронадрез хитина я сделал по границе шва, на десятую миллиметра, ювелирным кончиком. Хитин разошёлся, открывая ложе импланта,