Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Петрович остановился на пороге.

Молчал он долго, потом обошёл купол взглядом, от лежанки до вытяжки. Вэллор в ответ обошёл взглядом его, шевельнул ноздрями, вбирая новый запах, и медленно опустил голову обратно на лапы. Приём был окончен, гость зачислен.

— Так, — сказал Петрович ожившим после долгой паузы голосом. — Считаем. Содержание неклассифицированного вида без регистрации. Красота какая. Сорок лет по приборным площадкам хожу, такого хозяйства не видел. Ну, здравствуй, крупная, эфирная ящерица.

Вэллор приоткрыл один глаз, оценил формулировку и закрыл.

— Теперь медицина, — я присел у лежанки. — Смотрите сюда. Брюхо, ближе к задним лапам.

На тёплой бронзе брюха, там, где чешуя мельчала, матово серели пятна. Чуть холоднее остального тела на ощупь, я вёл их месяц. Они не росли, не менялись, его не беспокоили, но именно этим беспокоили меня.

— Кровь, которую вы привезли, она его. Анализ ни разу не делали за всю его жизнь. Сначала было нечем. Потом ваша лаборатория чуть не подняла тревогу. Теперь есть чем, и кому.

— Теперь сделаем, — Петрович, наклонившись разглядывал пятна, руки за спиной, трогать без разрешения он не стал. — Своя лаборатория, свой прибор, никаких слепых жребиев и внешних рук. Полный профиль погоню сегодня же, первый прогон, сутки, ну двое, если капризничать начнёт реактив.

— И правило, — сказал я, поднимаясь. — С этой минуты вы в круге полного допуска. Вэллор, говорящие, всё, что за этой дверцей и в этих стенах. Круг маленький, и каждый в нём отвечает за всех.

— Принял, — просто сказал Петрович. И добавил, уже поворачиваясь к выходу: — Пробирки заберу сразу, чего им стоять. Воскресенье всё равно уже пропало, так хоть с толком.

Пуховик проводил нас взглядом и улёгся на пост, я подумал, что список посвящённых в этой клинике официально ведут двое, я и барс. У барса он точнее.

Петрович ушёл в лабораторию, аккуратно унося штатив с пробирками. Я не переживал

за то, что он расскажет хоть кому-то о моем зверинце. Есть люди, которых видно сразу опытным глазом. Он не сдал кровь Вэллора тогда, не сдаст и сейчас всех остальных.

Денисов собрал распечатки, пожелал доброго вечера и отбыл домой. Я остался в клинике один, если не считать тех, кто в ней жил.

Домой не тянуло. Тянуло просто пройтись по собственной клинике, без обхода и без дела, как по дому, в который только что въехали.

Я пошёл.

Старое крыло встретило меня вечерним светом сквозь жалюзи. Бывшая приёмная, где стоял смотровой стол и всё остальное, стала холлом ожидания, просторно, скамьи вдоль стен, стойка администратора переехала к окну, и над стойкой висела Ксюшина каллиграфическая табличка с часами приёма.

В бывшей подсобке жила смотровая номер один, вотчина быстрых дел, всего, что делается за десять минут.

Да кое-что из мебели нужно было еще прикупить. Но все основное мы набрали тогда с Ксюшей.

В стационаре горел дежурный свет. Нюша спала в своём боксе, зарывшись в плед так, что наружу торчал один пятачок, она мерно посапывала. Пчела сидела на стекле садка, стороной к залу, но при моём появлении не сдвинулась с места, ночь, дежурство, все свои.

Смежная дверь вела в новое крыло, и здесь всё ещё пахло краской. Смотровая номер два, с большой раковиной и запасом места, ждала сложных случаев и гольдмановских вип-клиентов.

Из-под двери лаборатории на полу лежала полоса света, и из-за двери доносилось бурчание, Петрович обживал воскресенье. Операционная была тёмная, без окон, кафель и приточка, дверь в дверь с помывочной и стерилизационной, и отдельный проём вёл из неё в послеоперационную палату, где три дня назад ещё ничего не было, ну кроме плана на бумаге.

В углу у чёрного хода разместились изолятор со своей вытяжкой и постирочная, где промышленная машина соседствовала с морозильником для реактивов, это соседство Петрович уже успел обозвать варварским, но временно допустимым.

А в светлом углу у окна жила ординаторская.

Комната, которой у нас никогда не было. Большой кожаный диван, добытый Саней по случаю и отмытый Любовью Степановной до состояния «почти из салона».

Кофемашина, подарок коллектива самому себе на открытие. Холодильник с человеческой едой, отдельный, подписанный Ксюшей: «НЕ КОРМ».

И во всю стену — картотечный шкаф, Ксюшино хозяйство, ровные ряды папок с корешками, подписанными её круглым почерком.

Я сварил себе кофе и сел на диван.

Пять минут я просто сидел в тишине собственной клиники и слушал, как она живёт. Гудел холодильник. Пощёлкивал остывающий кофейный узел. За две стены отсюда бурчал над кровью дракона первый заведующий лабораторией.

Где-то в стационаре вздохнула во сне свинка, которая попросилась остаться насовсем.

Некоторое время назад, в клинике был оплавленный линолеум и табличка, заламинированная утюгом, касса жила в тетрадке, а весь штат состоял из одного врача.

Сейчас, два крыла и операционная, в которой позавчера спасли пациента весом в десятую грамма, штат в семь человек и очередь на неделю вперёд.

Из стационара пришёл Пуховик. Он появился в дверях ординаторской беззвучно, оглядел комнату, выбрал точку, у моих ног, и улёгся, привалившись боком к моей стопе.

«…хорошее место… наше… я тут буду лежать иногда, когда все дома…»

— Лежи, — разрешил я. — Место твоё.

И вот на этих словах меня кольнула заноза. Что-то в комнате было не так.

Я оглядел ординаторскую ещё раз. Диван на месте, кофе тоже. Шкаф, подписанный холодильник, тёплый свет. Всё на месте.

Дошло до меня на третьем круге.

Стол. У главврача этой клиники не было собственного стола. Ни одного своего ящика, куда можно положить ручку и знать, что она там будет лежать завтра. Документы храню в Ксюшином шкафу на птичьих правах.

Я допил кофе, вымыл чашку и погасил в ординаторской свет. Пуховик проводил меня до дверей стационара и свернул на пост.

Клиника оставалась стоять в темноте за моей спиной.

* * *

Понедельник открылся потоком, и в середине потока в смотровую внесли котобока.

Котобок был толст и невозмутим, как чугунный утюг. К левому его боку прилипли две чайные ложки. К правому, ключ от домофона.

— Вот, — сказала хозяйка, дама в летах, ставя эту композицию на смотровой стол. — Полюбуйтесь. Магнит на четырёх лапах.

Анамнез она изложила обстоятельно. После фестиваля кот стал, по её выражению, прилипчивый. Сначала было