Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

что объект классифицирован неверно, было невозможно. Если ударить его, он поймет только, что меня почему-то разозлил эпизод с птицей, но не обязательно свяжет наказание с ошибочным сигналом.

Через несколько недель он выдал змеиный крик при виде длинной свисающей лианы. На этот раз я не выдержал и швырнул в него кусок плода, однако Шустрый увернулся, а воспитательная ценность эксперимента осталась сомнительной.

И все же именно эти ошибки впервые дали мне то, чего раньше не хватало. В обоих случаях остальные реагировали на звук, который издавал не я. Они не смотрели, куда я двигаюсь, не ждали моей реакции и не требовали моего участия.

Шустрый применял сигнал неправильно, но сам факт применения означал, что он перестал быть исключительно моей привычкой.

Теперь возникла более сложная задача: добиться не только распространения звука, но и сохранения его значения.

Словами исправить ошибки нельзя было, а наказание легко связывалось не с тем действием. Оставалось то, что работало с самого начала: самому использовать каждый сигнал максимально последовательно и позволить реальным последствиям постепенно отсортировать удачные реакции от неудачных.

Это было мучительно медленно, зато впервые казалось возможным.

9.

Настоящий успех случился утром у неглубокого русла, когда я был занят мягкими плодами и почти не следил за окружающими.

Справа раздался крик Шустрого — тот самый короткий наземный сигнал. Я выпустил плод, развернулся к стволу и начал подниматься вместе с несколькими другими особями. Только оказавшись на толстой ветви выше, оглянулся вниз и увидел темного хищника, который шел вдоль русла, обнюхивая землю.

До этого момента я его не замечал.

Шустрый сидел на соседнем дереве и смотрел не на меня, а именно на зверя.

Получалось, он увидел угрозу сам, подал нужный сигнал, а я выполнил правильное действие раньше, чем собственными глазами получил подтверждение.

Я еще несколько секунд смотрел на хищника, затем перевел взгляд на Шустрого, который уже вернулся к кормлению и совершенно не интересовался историческим значением собственного поступка.

Для меня же разница была огромной. Раньше передача навыка в конечном счете опиралась на наблюдение: другой видел, как я сгибаю ветку, и повторял; видел, куда я смотрю, и тоже находил опасность; замечал мое бегство и двигался следом. Сейчас между событием и моим действием впервые встало сообщение другого существа.

Я полез наверх раньше, чем увидел причину, потому что поверил его крику, и, естественно, почти сразу решил, что теперь способен изобрести язык.

10.

Если три значения начали работать, человеческая логика требовала продолжения. Почему бы не добавить пищу, воду, направление движения, «иди сюда», «уходи», «дай» и еще десяток полезных вещей?

Я даже распределил их по предполагаемой важности и начал с еды.

Нашел хорошие плоды, выбрал четвертый звук и несколько раз воспроизвел его перед кормлением. Шустрый пришел первым, затем появились еще две особи, и некоторое время мне казалось, что все идет прекрасно.

Проблема обнаружилась, когда я повторил сигнал без еды рядом. Шустрый подошел, проверил мои руки, убедился в отсутствии интересного и ушел. Во второй раз вообще не отреагировал.

Тогда стало очевидно, что раньше он приходил не потому, что звук означал «пища». Он видел мое возбуждение, направление движения, плод в руке, замечал действия остальных и прекрасно понимал ситуацию без всякого словаря.

С водой получилось еще хуже: знакомый маршрут, запах и шум источника давали группе гораздо больше информации, чем мои вокальные эксперименты. Попытка создать «иди сюда» провалилась окончательно. Пока я сам двигался к другой особи, она реагировала на приближение; когда оставался на месте и просто воспроизводил выбранный звук, значение растворялось.

Кроме того, снова проявилось физиологическое ограничение. В спокойном состоянии я мог воспроизводить несколько дополнительных вариантов, но стоило возбудиться, испугаться или торопиться, как гортань возвращалась к привычным шаблонам, а два придуманных мною «слова» становились настолько похожими, что я сам не всегда был уверен, какое собирался произнести.

Человеческий мозг без труда составлял словарь, однако обеспечить его подходящим речевым аппаратом не мог.

Три тревожных сигнала имели преимущество, которого не было у моих новых изобретений: каждый из них постоянно подкреплялся событием с очевидными последствиями. Крик, хищник, правильное движение, сохраненная шкура. Связь повторялась сама собой и не требовала объяснения.

Между таким сигналом и человеческой речью лежала пропасть, которую не удавалось перепрыгнуть одной хорошей идеей.

Через несколько недель я снова оставил язык будущему.

11.

Жизнь тем временем продолжалась независимо от моих экспериментов. Я вырос, Хозяин перестал относиться ко мне как к безобидному молодняку и периодически напоминал о собственном положении. Несколько столкновений закончились для меня сравнительно удачно, если считать удачей содранную шерсть, болезненное плечо и своевременное решение отступить до того, как спор станет принципиальным.

Человеческому самолюбию за прошедшие жизни пришлось научиться уживаться с простой мыслью: иногда убежать от более сильной обезьяны разумнее, чем погибнуть, защищая абстрактное достоинство.

Тихая постепенно стала проводить рядом больше времени. Мы кормились неподалеку, ночевали на соседних площадках, вычесывали друг друга, а потом отношения перешли в ту стадию, к которой новое тело стремилось значительно раньше сознания. За предыдущие воплощения я уже перестал устраивать внутренний моральный суд по каждому такому поводу.

Через некоторое время у Тихой появился детеныш. Доказать собственное отцовство я не мог и не пытался, но малыш постоянно вертелся рядом, я защищал его, ловил прежде, чем он успевал свалиться, и терпел его присутствие даже ночью. За привычку подавать голос по любому поводу он получил имя Писклявый.

Особенно интересно было наблюдать, как он осваивает тревожные сигналы. Никто не проводил с ним уроков. Когда Шустрый подавал воздушный крик, Тихая уходила под плотные ветви, и детеныш отправлялся вместе с ней. После наземного сигнала взрослые двигались вверх, а он видел это с самого рождения. Змеиный заставлял мать отступить от определенного места и внимательно туда смотреть.

Для Писклявого система не была чьим-то изобретением, она просто существовала.

Тогда я впервые понял, насколько важной оказалась эта разница. В первых попытках мне приходилось переучивать взрослых, уже имевших собственные реакции. Детеныши росли внутри новой связи между звуком и действием и накапливали ее вместе со всем остальным опытом.

Писклявый сначала путал сигналы, иногда пытался повторять их в совершенно неподходящие моменты, но год за годом ошибок становилось меньше.

12.

Однажды он заметил змею раньше меня.

Мы двигались по относительно плотной кроне, когда Писклявый резко остановился, отступил на несколько шагов и выдал звук, достаточно похожий на третий сигнал, чтобы я автоматически начал искать место, от которого он отходит.

На ветви действительно лежала небольшая змея. Для взрослого она, возможно, не