Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

я потратил годы на то, чтобы один определенный крик начал означать опасность снизу. Потом умер. Между той жизнью и этой были другие, много других, и часть из них я уже помнил хуже, чем вчерашний день. В одних группах похожие сигналы существовали, в других исчезали, в третьих использовались так, что я не мог понять, видел перед собой дальнего потомка собственной затеи или совершенно независимое решение.

Но сейчас результат был передо мной: кто-то увидел угрозу, крикнул, а мать полезла выше раньше, чем сама увидела хищника.

Я был слишком мал, чтобы улыбнуться по-человечески, а здешняя морда все равно не очень подходила для тонкой мимики.

Поэтому просто крепче вцепился в шерсть и решил пока не радоваться.

Опыт подсказывал, что именно после этого обычно начинались подробности.

2

Подробности обнаружились довольно быстро.

Наземный крик здесь действительно работал. Не идеально, но достаточно хорошо, чтобы молодые и взрослые реагировали на него еще до того, как сами замечали угрозу. Я слышал несколько вариантов от разных родственников, и все они сохраняли знакомый короткий ритм. Один старый самец с разорванным левым ухом выдавал звук хрипло и почти без второй части, сестра матери — тоньше и быстрее, однако общий смысл родня различала.

С воздушной опасностью царил привычный бардак.

Большая птица с широкими крыльями однажды прошла над деревьями так низко, что ее тень на мгновение закрыла солнце, и молодая мать возле нас пронзительно закричала. Часть родни нырнула глубже в крону, один подросток полез выше, двое вообще сначала уставились на крикунью. На следующий день очень похожий звук раздался во время драки из-за кормового места.

Отдельного предупреждения о змеях я не нашел вовсе. Когда длинная серая тварь толщиной с человеческое предплечье растянулась вдоль ветви и одна из молодых самок едва не поставила на нее ладонь, та шарахнулась назад и завопила тем же голосом, каким прежде орала, когда старшая сестра отняла у нее еду. Остальные поняли, что что-то произошло, начали смотреть вокруг и только затем обнаружили змею.

Получалось, от той красивой системы из трех сигналов, которую я когда-то с таким трудом собирал, здесь имелся в лучшем случае один надежный кусок.

Раньше это разозлило бы меня, а сейчас скорее заинтересовало.

Я слишком долго прожил внутри этого мира, чтобы воспринимать культуру как аккуратную стопку кирпичей, в которую каждое поколение обязательно кладет новый сверху. Какое-нибудь удачное действие могло распространиться на несколько групп, потом исчезнуть в одной, измениться в другой, случайно возникнуть снова в третьей. Один молодой самец уходил к чужим и уносил привычку с собой; другой погибал до того, как кто-нибудь успевал ее перенять. Десяток лет плохой пищи мог сделать прежде бесполезный навык ценным, а потом климат менялся, и навык снова становился никому не нужен.

Миллионы лет не представляли собой лестницу. Скорее огромное болото, в котором что-то медленно продвигалось вперед, потом вязло, уходило в сторону и иногда каким-то чудом выбиралось немного дальше. Меня это даже как-то успокаивало.

Если бы каждый мой удачный эксперимент сохранялся навсегда, к этому моменту по деревьям уже должны были бегать обезьяны с пожарной службой, строительными нормами и словарем из трех тысяч слов.

Пока они умели немного лучше предупреждать о том, что снизу идет желающий их сожрать родственник собаки, и я был готов считать это неплохим результатом.

3

Гнезда я заметил значительно позже, и именно эта задержка сказала о них больше, чем внимательный осмотр.

Мать укладывала меня на ночевку, поправляла под собой несколько веток, иногда добавляла свежую листву, и все это воспринималось совершенно естественно. Только однажды, уже подросшим, я устроился на плохо собранной площадке, где толстый сучок упирался точно между ребер, долго ворочался, потом раздраженно выдернул его и переложил основание. После этого замер.

Когда-то в первой памятной жизни я месяцами учился делать так, чтобы ночевка не разваливалась под собственным весом. Несколько согнутых ветвей казались достижением, достойным если не памятника, то хотя бы уважения.

Сейчас я лежал на готовой конструкции и был недоволен качеством матраса.

Сами нынешние родственники отличались от тех первых проконсулов заметнее, чем гнезда. Пока я был маленьким, это ощущалось прежде всего через мать: тело подо мной было массивнее, движения по тонким ветвям осторожнее, вес сильнее прогибал опору. Позже, когда начал лазать самостоятельно, разница стала еще очевиднее.

В первой жизни я забирался на ветви, которые теперь проверял бы дважды. Не потому, что нынешнее тело было неуклюжим; по деревьям оно двигалось уверенно и куда естественнее человека. Просто масса была другой, и крона отвечала на нее иначе. Однажды я полез за ярко-желтыми ягодами к самому краю, вслед за мной потащился младший родственник, и ветка под нами медленно опустилась почти на полметра. Я сразу попятился к стволу.

У проконсулов из первой жизни на такой опоре мы, пожалуй, еще смогли бы устроить драку. Здесь хватило двоих, чтобы дерево начало намекать на последствия.

Отличались и лица. Крупные взрослые самцы нынешней родни казались тяжелее в морде, челюсти сильнее выступали вперед, зубы производили куда более внушительное впечатление. Особенно один — здоровенный взрослый с массивной надбровной областью и старой припухлостью на лбу, словно когда-то получил туда чем-то тяжелым и с тех пор решил сделать травму частью личности.

Его я позже назвал Бугром. На его фоне первый мой знакомый по имени Дебил из жизни проконсула выглядел почти утонченно.

4

Мать я назвал Щербатой не сразу. В первые годы она вообще казалась мне одним из самых надежных существ вокруг. Уже немолодая, она реже молодых самок лезла напрямик, почти никогда не доверяла первой попавшейся ветви и знала обходы между деревьями, которые экономили силы без лишнего риска. Несколько раз я, уже достаточно большой для самостоятельного передвижения, пытался выбрать более короткий путь, после чего обнаруживал перед собой разрыв между кронами или слишком тонкую опору, а мать спокойно проходила в стороне и смотрела на меня так, словно заранее знала результат.

По человеческим меркам я обладал знаниями, накопленными цивилизацией за тысячи лет. По вопросу «как безопасно добраться с этого дерева на соседнее» старая обезьяна регулярно была умнее. Ее поврежденный зуб я заметил во время кормления. Мы нашли дерево с небольшими красноватыми плодами, внешне напоминавшими очень мелкие груши, только кожура была толще, мякоть волокнистее и пахла одновременно медом и чем-то травянистым. Мать откусила один, повернула во рту и стала жевать только правой стороной.

Когда она раскрыла пасть шире, я увидел пробел среди крупных зубов и обломанный край соседнего. После этого начал