Тьма у трона - Элиот Лилит

Император переменился в лице: на смену сдержанной досаде пришла оторопь, за ней – сдавленное сожаление. Он сделал несколько шагов, будто намереваясь потрепать несчастную девушку по плечу, но передумал и просто сказал:

– Ваше высочество, прошу вас, не плачьте. Я вас ни к чему не принуждаю, только прошу как следует обо всем подумать.

Елизавета Алексеевна замотала головой:

– Я не хочу уезжать! – Алексей впервые слышал, как она повышает голос. – Я должна остаться здесь! Пожалуйста, ваше величество…

Как ни сложно было в это поверить, но император, стойко встречавший и исполинскую разломную тварь с полчищем потусторонних прихвостней, и гнев собственной супруги, на этот раз совершенно оробел перед женскими слезами.

– Вас никто не заставляет уезжать, – повторил он глухо. Покосился на сына.

Тот беспомощно пожал плечами. Галантные манеры светского сердцееда, за которые цесаревича так любили придворные дамы, таинственно испарялись, стоило речи зайти о его супруге. Может, он все-таки любил ее по-настоящему. Но зачем тогда держался так отстраненно все эти годы?

Тут Алексею взбрела на ум другая идея:

– Разве их высочества не могут отправиться в Гатчину вместе?

– Нет, – отрезал император, так резко, что Алексей пожалел, что открыл рот. – Место наследника престола – при дворе. Да и куда цесаревичу трястись в карете, если он сидя в кресле-то выздороветь не может?

Его мимолетное раскаяние снова уступило место желчи. Император мотнул головой, развернулся и, не прощаясь, вышел. В ту же секунду вскочила и Елизавета Алексеевна. Она стремительно направилась в спальню, только на пороге раздраженно смахнула слезы и, обернувшись к мужу, бросила:

– Вот бы вы еще сами хоть иногда барахтались, когда тонете.

Дверь за ней захлопнулась.

Александр обессиленно уронил лицо в ладони. Алексей испугался, что и этот сейчас разрыдается, но он лишь поинтересовался:

– Сейчас тоже скажешь, что я слишком остро на все реагирую?

Алексей чувствовал, что ему бы лучше последовать за императором, но после этих слов уйти не смог. Со вздохом он сел в освободившееся кресло.

– Его величество прав. В городе творится черт-те что. Люди…

– Я знаю. Граф Кочубей рассказал мне, что сталось с его дядей, прежде чем покинул нашу гостеприимную столицу. Но мы никогда спокойно и не жили. По крайней мере, с тех пор, как умерла… – Александр осекся. Настороженно глянул на Алексея в щель между пальцами и поспешно исправился: – С тех пор, как появился тот огромный разлом.

Его испуганный взгляд ранил Алексея почти так же глубоко, как давеча сказанные императором резкие слова.

– Вы же знаете, что я не докладываю его величеству содержание наших личных бесед? – буркнул он уязвленно.

– Конечно, знаю. – Александр быстро отнял руки от лица.

Даже побледневший и осунувшийся, он был все так же красив неземной красотой ангела. Недосягаемый мираж. И, как и до недосягаемого миража, достучаться до него было невозможно. Алексей устал пытаться. Вместо новых попыток он сказал:

– Если бы кто-то цеплялся за меня так же, как ее высочество – за вас, я бы с таким потерянным видом не сидел.

– За меня? – Александр выгнул брови. Потом улыбнулся. – Да, может, и за меня. Удивительно, правда? Мы могли неделями не разговаривать, но чуть что, и она тут как тут, мой храбрый рыцарь. Это ее следовало назвать «защитницей», а меня… как-нибудь попроще. – Он снова помрачнел, махнул рукой. – Ты выглядишь так, будто несколько ночей не спал. Иди лучше отдохни.

Ему показывали на дверь.

Усталый и раздосадованный, Алексей встал. Умом он понимал, что любой на месте Александра переживал бы, возьмись отец пропалывать грядку его закадычных приятелей с таким рвением. Сердцем – едко интересовался: стал ли бы тот так же убиваться, реши его величество отправить в отставку Алексея, или вселенской скорби удостаивались лишь те друзья, что не были верными слугами своему императору.

Глава 5

В строю

Сперва Алексей решил, что снова на Изнанке – над головой простиралось багровое небо, а черные силуэты зданий торчали мрачно и глухо. Но тихие стоны из придорожных канав и мертвые провалы молчания принадлежали не раненым бесогонам, да и сама дорога была не чета растрескавшимся тропам, бегущим сквозь разрушенные города Изнанки. Эта была вымощена гранитом, похожим на полежалый кусок мяса с прожилками сизых вен. Но настоящее мясо пряталось в тени канав – по-другому не назвать было иссеченные тела, все в струпьях и кровоподтеках, с висящей рваными лоскутами кожей. Алексей думал, он уже слишком зачерствел, чтобы такие виды вызывали в нем что-то, кроме усталого безразличия. На войне он не бывал, но навидался, во что превращались те, кого осуждали на публичную экзекуцию. Людей секли, людей били палками, стегали чем придется – это просто жизнь, просто один из столпов, на которых держится порядок. Он сам раз за разом назначал эти наказания. И если осужденные не выдерживали истязаний и погибали, это значило лишь, что им следовало думать лучше, прежде чем совершить свой проступок.

Но здесь было иначе. Море стонов и хрипов захлестнуло Алексея с головой. Ноздри забил гнилостный аромат боли и смерти. Чем дольше он вглядывался в пестрящую красным и белым картину человеческих мучений, тем слабее делались ноги, несущие его вперед маршевым шагом. Это был парад смерти, и в строю остался он один. Это был парад смерти, и он шел вперед, стуча начищенными сапогами по безликому граниту.

Здания были натыканы вразнобой. Алексей узнавал постройки из разных городов, в которых бывал в ходе инспекций: Московский кремль, Софийский собор Новгорода, костел Вознесения Господня в Вильне… Храмы и казармы, сторожевые башни и часовни, театры и кладбища, особняки вельмож и утлые крестьянские домишки.

Потом здания стали редеть. Вдали зашумели раскидистые ели: темно-зеленое под красным, как сукно мундира под ярким воротником. Но алая краска уже вытекала с неба, разбавленная густой чернильной синевой. Дорога начала петлять, шла то в гору, то вниз. Канав больше не было, тела разметались по жухлой траве, затем – по песчаным прогалинам и, наконец, по сугробам. Здесь никто уже не стонал и не дергался, из глубоких ран не текла кровь. Больше не мясо – вмерзшие друг в друга фарфоровые куклы. Взгляд искал в темной синеве знакомые созвездия, указавшие бы путь. Но небо было пустым, ни проблеска огня.

Пошел снег: сперва мелкий, затем – крупнее и крупнее, закручиваясь в хороводы под безжалостным ветром. Несмотря на теплый мундир, Алексей в минуту продрог до костей. Белые осы жалили щеки, заставляли щуриться до слепоты.