Быль или небыль - Рита Хоффман

– Ты не такой, как я, – возмутилась Изя. – Как ни крути, а меня наш мир породил, тебя же… Уж не знаю, кто к этому руку приложил, но мерзко аж до зубного скрежета.

– Ах вот как?

– А чему ты удивляешься? У меня две души было, а у тебя – ни одной. Фу, фу…

Дарий потерял дар речи, который с таким трудом обрел. И люди от него открещиваются, и стрыга… Так где же для него место есть?

– Иными ночами жажда нестерпимая, – вдруг сказала Изя. – Так и убила некоторых соседушек.

– Пусть мать в такие ночи высыпает на пол маковые зерна – не сможешь уйти, пока не пересчитаешь все. – Дарий угрюмо покосился на Злату. – А еще лучше – уезжайте отсюда. Рано или поздно местные подозревать тебя начнут.

– А я не озверею однажды?

– Кто ж его знает.

Изя вздохнула, взъерошила волосы пальцами.

– Брешешь же. По глазам вижу, что брешешь. Давай, что меня ждет?

Отвечать Дарию не хотелось, но и скрывать то, что он знал, было неправильно.

– Говорят, стрыга обрастает перьями, глаза становятся большими, как у филинов. Когти на руках и на ногах отрастают, а жажда становится такой, что ее ничем не заглушить. Покойница в перьях, сильная, как несколько мужиков, питающаяся кровью младенцев, – вот что наставники мне рассказывали.

– И ты все еще не попытался убить меня.

– Потому что смотрю и не верю, что с тобой такое случиться может.

Подумав, Изя бросила:

– Шел бы ты отсюда. Я как-нибудь сама справлюсь.

– Попробую увести Варну. Запутаю следы, не дам ей на тебя выйти.

– О себе бы лучше подумал, горемыка. – Изя открыла дверь и недвусмысленно указала ему на порог. – Ступай. И прости уж, что про твою душу наговорила гадостей. Сама себя не понимаю порой.

«Я тоже», – хотел сказать Дарий, но вместо этого лишь кивнул и вышел во двор.

Он бросил последний взгляд на девицу, почувствовал что-то странное – теплое, глубокое. Узнавание, может. Или такое понимание, которого уже несколько зим не встречал. Она – стрыга-двоедушница, он – упырь без души вовсе, и оба они – покойники, как ни крути. Встретит ли он кого-то, кто сможет понять его более полно?..

«Так глупо, – думал он, направляясь к дому Ромашки, – ведь для меня все еще самое важное не то, поймет ли меня хоть кто-то, а поймет ли Варна. Хотя бы когда-нибудь».

В дом не заходил – остался сидеть на крыльце. Солнце давно село, в небе появились звезды, а за ними и стройный месяц. Ветер выл, гонял по двору листья и мелкий мусор, брехали соседские собаки. Дарий не чувствовал ни холода, ни усталости, только щемящую тоску, заставлявшую его ежиться, словно он все еще мог ощутить покусывание первых заморозков.

Он так глубоко погрузился в тяжелые раздумья о жизни покойника, что не сразу услышал постукивание коготков по крыше, а когда обернулся, отпрянул так резко, что скатился с крыльца.

Узнать стрыгу труда не составило, вот только Изя изменилась, ничего человеческого в ее облике не осталось: голая, обросшая перьями, она висела вверх ногами, вцепившись когтистыми лапами в конек крыши. Желтые совиные глаза попеременно моргали – она разглядывала его, но Дарий не понимал, узнавала она его или нет.

Подняться на ноги она ему не дала – прыгнула, вцепилась когтями в грудь и вжала его в землю. Воняло от нее жутко – мертвечиной и свежей кровью, а тяжелой стрыга оказалась настолько, что Дарий услышал, как затрещали ребра под ее весом.

– Слезь!.. – прохрипел он, отталкивая от лица уродливую рожу. – Не заставляй биться с тобой!..

Зашипев, Изя вцепилась в его плечо, разворотила плоть и порвала жилу – рука отнялась, упала плетью. Дарий ударил стрыгу коленом в пузо, та соскочила с него и с диким воплем ломанулась в окно Ромашкиного дома – выломала ставни и скрылась внутри.

– Да чтоб тебя…

До тошноты резкий женский крик заставил Дария проворно вскочить и схватиться за косовище. Левой рукой управляться было непривычно, но правая оказалась покалечена со знанием дела – висела бесполезным куском мяса, и ни поднять ее, ни сжать пальцы он не мог.

В дом он вломился неуклюже, запнулся о лавку, в свете единственной горевшей свечи увидел распростертую на полу Ромашку – та явно пыталась не пустить стрыгу в бабий кут, но оказалась повержена. Из-за снятой с петель двери доносились громкий визг и хриплое рычание. Дарий бросился туда, поскользнулся на липкой крови старушки, но все же перепрыгнул порог и взмахнул косой, надеясь зацепить тварь лезвием.

Промахнулся.

Стрыга пыталась уползти по стене, цепляясь за нее когтями. Окровавленная Варна с утробным рыком схватила ее за лапы, дернула, выдирая когти твари из сруба, и что было мочи ударила ее об пол. Дарию казалось, что от ее тела поднимался пар, – таким горячим оно становилось только тогда, когда Варна обращалась к богомерзкой силе Зверя.

– Меч! – рявкнула Варна, протянув руку. – Брось мне меч!

Дарий медлил. В покрытом перьями теле он все еще видел любопытную девицу, в глазах которой разглядел ту же посмертную пустоту, которая пожирала его самого.

Совиные глаза стрыги открылись, и ее озверевший взгляд впился в лицо Дария. Издав истошный вопль, тварь вскочила и кинулась на Варну – блеснули когти, дурманящий запах крови наполнил воздух…

Медлить дальше Дарий не мог.

Первым неуклюжим ударом он отсек стрыге ступню, вторым оставил глубокую рану на покрытой перьями спине – в бабьем куте места для хорошего размаха косой не было. Отбросив бесполезное оружие, Дарий схватил тварь за глотку, прижал ее к своей груди и вцепился зубами в шею, раздирая кожу. Пальцы сдавливали девчоночье горло сильнее с каждым мгновением – до тех пор, пока не затрещали хрящи, пока по руке не потекло холодное, густое, мерзкое.

– Мать моя, – захрипела стрыга, – дитя ждет. Не хочу… Столько горя от меня…

Дарий отпрянул, словно его ударили. Изя упала на пол с глухим стуком и не шевелилась, только подрагивали кисточки на ушах. Варна же, оглушенная и потерянная, наконец дотянулась до меча.

– Проверь Ромашку, – велела она. – Ну! Давай!

Пятясь, Дарий вышел из бабьего кута. Присел у тела старушки, закрыл глаза.

Короткий взмах меча… И тишина. Только тяжелое дыхание Варны и вой ветра в горнице.

Схоронили стрыгу как следует – в рот положили большой камень, отрубленную голову закопали лицом вниз подальше от тела, а в небьющееся сердце вбили