Быль или небыль - Рита Хоффман

Двор Ромашки оказался засажен… ромашками. Вот только отцвели они, превратились в посеревшую безрадостную поросль. Старушка же сидела на крылечке, подперев кулаком щеку, глядела на них так, будто насквозь видела.

– Мне бы поспать, – с ходу заявила Варна. – Пару ночей, может больше.

– Он муж тебе?

«Знала бы ты, бабушка, как глубоко мы друг в друга проросли. Ни один муж на такое не способен», – с горечью подумал Дарий.

– Мы охотимся на нечисть, – выпалила Варна, будто это могло хоть что-то объяснить.

– Спать вместе не будете тогда, – заявила Ромашка, поднимаясь со ступеней. – Не позволю, чтоб под моей крышей такое творилось. Знаю я вас, молодые, ветреные, глазом моргнуть не успею, а вы…

Варна скривилась. Дарий не без удовольствия ощутил охвативший ее стыд. Ему вдруг стало интересно: там, в приюте, она так же смущалась, когда предлагала себя Святу, или пыталась выглядеть уверенной?..

Он тряхнул головой. Опять эти глупые мысли. Теперь-то ему какое до этого дело?

– Муж к дедам отправился, дети уехали. Изба большая, столько места зря пропадает. Руки у мужа золотые были, всюду двери приладил, ни у кого из соседей такого нет. – Ромашка медленно шла по горнице, рукой придерживая поясницу. – Бабий кут – вот здесь. Тут и я сплю, и ты будешь, красавица. А мальчишка пусть в клети спит, но сразу скажу – там уже прохладно.

– Это к лучшему. Он тепло не любит, – сдержанно сказала Варна.

Дарий усмехнулся. Ага, конечно. Не «не любит», а начинает раздуваться в тепле, как и любой покойник. Раздуваться и вонять, как забытое на солнцепеке мясо.

– Спасибо, Ромашка. – Варна едва заметно склонила голову. – Теперь нам нужно найти сбежавшую лошадь. Найдем – принесу монет. Не обижу, отблагодарю за доброту.

– А я каши приготовлю. И по темноте лучше не шатайтесь, дурные вещи тут творятся, мороз по коже.

Уже собравшаяся покинуть горницу Варна остановилась, повернулась к старушке.

– Знаешь что-то?

– Слышу. – Ромашка пожала плечами. – То вскрикнет кто, то собака ночью заскулит. Не так Заречное звучало, я же здесь всю жизнь живу. Другая тишина по ночам была.

Задумчиво покусав губы, Варна кивнула и вышла из дома. Дарий пошел за ней, размышляя над словами старушки. Конечно, толкового она ничего не сказала, но точно чувствовала беду, а это редкий дар. К тому же старики порой замечали куда больше, чем молодые, – привыкли быть настороже, защищать детей. Вот и Ромашка, как ему показалось, была той еще волчицей в молодости – чуяла, если что не так. И до сей поры чует.

Лошадь они и правда нашли быстро – глупая животина повалила чей-то забор и жевала капусту. По-хорошему стоило дождаться хозяев и загладить вину, но Варна запрыгнула в седло и резко велела:

– Садись позади. До темноты успеем к домовинам наведаться.

Дарий многозначительно уставился на нее. Мог бы – сказал бы ей, что она дурочка, но язык к сухому небу прилип. Потому он послушно подошел к лошади, а когда та заржала и стала пятиться, топча грядки, улыбнулся, да так, что Варна побледнела.

– За своей сходи, – буркнула она.

И он пошел. А что делать? Только обученные животные терпели рядом с собой покойника.

Варна сидела на корточках у домовины, разглядывала вещицы, оставленные родичами покойного, морщилась от горького дыма горящих трав, которыми сама же окуривала все вокруг.

– Ничего подозрительного, – сказала она. – Ни следов, ни смрада, ни мертвой земли. Выходит, не заложные в Заречное беду принесли.

«И почему всегда покойники виноваты? – подумал Дарий. – В мире и без нас дряни всякой полно».

– Кто тогда? – Варна потерла уставшее лицо ладонями. – Хворь, смерти… Может, всему виной плохая вода? Или еще что-то. Разве только из-за нечисти люди болеть могут?..

Дарий молчал. Тоже думал.

Пусть разной нечисти в безымянных землях всегда было предостаточно, картина почти всегда одна и та же – смерти, болезни, странный шум по ночам, тени, голоса, зовущие путников в топи. Но случалось и такое, что Мрачный Взвод ничем не мог помочь – целые деревни погибали из-за хвори, летавшей по воздуху, или из-за плохой воды. А порой и вовсе жуткие болезни встречались: людей и рвало, и испражнялись они под себя, да так и умирали, высохшие и обессиленные. Чем тут поможешь? Разве что тело до костра донесешь.

– Посидишь тут ночь? – Варна медленно выпрямилась. – Может, выползет кто.

Дарий пожал плечами, шагнул к ближайшей домовине и уселся на землю. Ничего ему не нужно было – ни тепло, ни еда. Мог хоть вечность здесь просидеть, вдыхая запах хвойного леса.

Варна не уходила. Стояла, смотрела на него, затем бросила седельную сумку и устроилась рядом: привалилась спиной к домовине, прикрыла глаза, руки на груди сложила. Похоже, вспомнила, что оба погибнут, если надолго расстанутся.

Солнце быстро скрылось за бором, а затем и вовсе исчезло. Ветер носил туда-сюда опавшую листву, шелестел ею, деревья что-то нашептывали друг другу. Дарий слушал их тихую беседу, и ему начало казаться, что он вот-вот начнет ее понимать. Не начал, конечно же, – живые деревья покойникам друзьями никогда не были.

Варна спала. Он чувствовал онемение ее тела и мятущиеся образы, терзавшие разум. Ей часто снилось что-то плохое: она то вскрикивала, то вскакивала и хваталась за меч, – но никогда ничего не рассказывала. Да и зачем, если он не говорил с ней?

Но порой ему очень хотелось заговорить. Открыть рот и сказать что-то. Что угодно. Прервать затянувшееся молчание, спросить: «Ты же не видишь во мне только упыря?» Но ответа Дарий боялся сильнее, чем тишины между ними. Часто представлял, как она сморщится, отступит, и это движение скажет куда больше, чем он хотел знать. Еще помнил, как она посмотрела на него после воскрешения. Как на чудовище какое-то. На ошибку, которую она совершила не подумав.

Как же больно ему стало в тот момент! Огнем горело все – каждая жила, каждая кость, но боль в груди заглушила все прочее. Кто угодно мог смотреть на него как на чуждую этому миру тварь, но только не она. Только не Варна, разделившая с ним и плоть, и душу. Но она смотрела именно так, и в ее широко распахнутых глазах он видел свое отражение: изувеченное, бледное, неживое. Проклятое. Богомерзкое.

Дарий притянул Варну к себе и устроил ее голову на своей груди. И стало хорошо. Правильно. Будто разорванная надвое душа исцелялась, когда они были рядом.