Газолин - Виктория Голубева

Осматриваюсь: обычная комната ожидания в больнице. Такими их показывают в кино: ряды неудобных стульев, стены блеклого цвета, кофейный автомат в углу.

Уверена, кофе там такой же, как в любой больнице Лондона, Манчестера или Нью-Йорка: жидкий, прогорклый и до безумия сладкий – чтобы хоть как-то перебить мерзкий вкус.

Воздержусь от проверки.

Кроме меня, в комнате ожидания девушка из команды Роберта. Кажется, она занимается связями с общественностью.

Что-то строчит в телефоне, открытый ноутбук стоит рядом на пустом стуле. Вдруг кто-то ей звонит, и она сразу отвечает:

– Да, пока никаких новостей. Операция закончилась час назад, но Роберт все еще в реанимации. Никого не пускают.

Из телефона доносится невнятное бормотание, но я даже не пытаюсь в него вслушаться. В голове только одно: Роб жив. Операция закончилась.

– Семья уже вылетела, – продолжает докладывать девушка. – Водитель с охраной будет ждать их в аэропорту и сразу привезет в больницу.

Почему мне не пришло в голову, что родители приедут? Это ведь очевидно, авария слишком серьезная.

Мои мысли прерывает врач. Он выходит из двойных распашных дверей, осматривается. Я сразу подхожу и вполголоса говорю ему так, чтобы девушка из PR не услышала:

– Я сестра Роберта Монклера. Как он? – Неуверенно скрещиваю руки на груди, потому что не знаю, куда их деть.

Врач отвечает на безупречном английском:

– Операция завершилась меньше часа назад. Пока рано делать прогнозы. Слишком много повреждений, которые требуют постоянного контроля. Ожоги средней тяжести, около десяти процентов площади тела. Из-за множественных повреждений нам пришлось ввести вашего брата в искусственную кому. – Он внимательно смотрит на меня, потом спускает маску. Так врач выглядит более человечным.

Каждое слово эхом набата отдается в ушах.

Операция. Прогнозы. Повреждения. Ожоги.

Кома.

Я сильнее обхватываю себя руками, пытаясь не рассыпаться прямо здесь, в комнате ожидания больницы. Врач, будто не замечая, что я едва дышу, все так же спокойно продолжает:

– Вы можете посетить его ненадолго. Правила больницы позволяют короткие визиты в экстренных случаях. Таких, как авария вашего брата.

Глаза заволакивает слезами, но я киваю. Не помню, как мы дошли до палаты Роберта. Врач открывает дверь и придерживает ее, галантно пропуская меня вперед.

Посреди просторной палаты стоит медицинская кровать. Приборы за изголовьем и по бокам мерцают огоньками, мигают, отсчитывают что-то свое.

Лицо Роберта выглядит таким… нормальным.

Никакой мертвецкой бледности или синевы губ. Кожа привычного оттенка, чуть тронутая загаром после Австралии.

Темные круги под глазами придают его лицу усталое, почти изможденное выражение. Но выглядит брат так, словно прилег отдохнуть после тяжелого дня.

Простыня закрывает нижнюю часть его тела. Грудь и плечи покрыты каким-то густым составом. Похоже, это мазь от ожогов.

Десятки проводов и трубок тянутся к нему, разрушая иллюзию спокойствия. Единственный звук – глухое всасывание помпы, накачивающей воздух в легкие моего брата.

Мне не удается сдержать всхлип, и я прижимаю кулак к губам.

Робу сейчас нужна сильная сестра, а не «мокрая слякоть», как он называл меня в детстве, когда я начинала плакать.

Сажусь рядом. Осторожно обхватываю пальцами расслабленную ладонь брата, стараясь не потревожить прищепку какого-то прибора, надетую на указательный палец. Кожа на ладони целая. От огня ее защитили перчатки.

Слезы текут по лицу, но я глажу теплую руку и улыбаюсь.

– Ты жив.

Хантер

Моя первая мысль, когда я увидел аварию Монклера: здесь не поможет даже имя его отца.

Вторая – мне нужно идти к Крису. Это мой шанс.

Монклер родился с серебряной ложкой во рту и именем отца, которое открывает любые двери и приносит рекламные контракты.

Я начинаю с нуля. За меня никто не пробьется вперед, а значит, иногда приходится быть менее разборчивым ради своей цели.

Глазами нахожу Криса на капитанском мостике. Он вглядывается в монитор с повтором аварии, а позади него девушка, начальник PR-службы, что-то эмоционально ему объясняет.

Я перебегаю пит-лейн и подхожу с другой стороны.

– Как он? – спрашиваю, хотя и так знаю ответ. Его радио молчит.

Крис неопределенно мотает головой. Над нами слышится ритмичный шум медицинского вертолета. По позвоночнику пробегают мурашки. Сейчас каждый гонщик в паддоке про себя благодарит бога, что это не он влетел в бетонное ограждение на скорости двести километров в час. И инженеров безопасности – за гало, огнестойкий костюм и карбоновый шлем.

– Нам нужно показать единство, командный дух, – продолжает прерванный разговор девушка, косясь на экран телефона, куда сыплются сообщения. Если маршалы сейчас тушат настоящий пожар, то она – тот, кто борется с пламенем в сети, управляет им. – Я отправила в больницу Джессику, нашего интерна, она все организует на месте. Нужно дать понять: мы с Робертом. С ним наши мысли, молитвы и вся поддержка, на какую мы только способны. – Девушка поднимает глаза от экрана и касается плеча Криса. – Тебе нужно поехать. Мы устроим пресс-конференцию прямо в больнице.

– Что мы им скажем? Что ничего не знаем, но очень надеемся, что все хорошо, несмотря на то, что машина всмятку? – тихо и почему-то зло говорит Крис, не поворачиваясь. Он продолжает смотреть в экраны с телеметрией, но я не знаю, видит ли он там что-нибудь.

– Я поеду, – говорю я без раздумий.

Похоже, мне удалось удивить Криса. Он поворачивается ко мне с вопросом:

– Зачем?

– Чтобы показать: даже без Роберта у команды есть кого посадить за руль, – отвечаю серьезно. – Уверен, сейчас все будут ждать, что под нами зашатается стул. Нужно дать понять: несмотря ни на что, «Меркурий»… – я делаю паузу, подбирая нужные слова, – не останавливается.

– Хантер прав, – подхватывает PR-девушка, глядя на меня с нескрываемым интересом. Как же ее зовут? Милли? Морган? – Показав Хантера прессе, мы дадим четкий сигнал. Продемонстрируем королевскую преемственность: у нас есть сильный резервный пилот, и он готов выйти на старт, – она прокашливается и добавляет: – Разумеется, мы желаем Роберту скорейшего выздоровления и готовы вернуть ему болид, как только он снова будет готов гоняться.

И вот спустя несколько часов тревожного ожидания, утром следующего дня, мы заходим в комнату для посетителей в больнице, где расположилась PR-служба «Меркурия» почти в полном составе. Журналистов уже согнали в импровизированный конференц-зал – кафетерий на первом этаже. Когда мы проходили мимо, даже сквозь стеклянные стены был слышен стрекот десятков камер.

Как администрация больницы разрешила им такое?

Мы с Джоном Бромли стоим позади Криса, как молчаливая охрана. Основной и резервный пилоты. Я осматриваюсь