Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

честные. Ставь ямы да постоялые дворы через каждые тридцать вёрст, руби склады под купеческий товар, заводи кузни, колёсные да шорные мастерские, сажай при дороге корчмы. Обоз в пути ломается каждый день, и всякая починка — это серебро, что оседает у того, кто починил. Хочешь, пришлю людей, что расскажут, как это дело ставится и почём окупается. Дорога тому, кто при ней хозяйствует, платит вдесятеро против всякого мыта, только хозяйствовать надо, князь.

Всё это была чистая правда. Я предлагал князю Рюриковой крови сделаться придорожным хозяином, по сути — купцом. Дело выгодное, умное, только для его ушей это звучало, как совет боярыне идти плясать в кабак за деньги. Я понимал, что предлагал, но другого пути не видел. Тверь исчерпала, вернее должна была исчерпать возможность оставаться самостоятельной. Ещё несколько лет и Тверской сам поймёт, что надо идти под руку Московского князя.

Вот только если Маша уступит, то присоединение отложится на десятилетия.

В палате стало тихо. Анна смотрела на меня с откровенным интересом. Мария Борисовна сидела спокойно, сложив руки на подлокотниках.

А Михаил взорвался.

— Да КТО ты такой, чтобы мне такое предлагалась⁈ — он шагнул вперёд. — Кто дал тебе право князю Тверскому, Рюриковой крови, толковать про его собственную землю⁈ Смерд! Кузнецов выкормыш! Титул тебе слепили из милости, грамотку написали задним числом, а ты и поверил, что боярин! Лекаришка курмышский! Тебе бы подковы гнуть да чирьи вскрывать!

Он рубанул рукой воздух, поперхнулся на вдохе… и добрал новую порцию яда.

— А ты у трона встал и рот открываешь, когда князья говорят! «Хозяйствуй, князь»… ты меня ещё жить поучи, знахарь! Городишко себе поставил, стекляшки варишь, доску пилишь, мужиков чужих сманиваешь, думаешь, не ведаю, куда мои людишки бегут⁈ К тебе бегут! На твои дворы, на твоё жалованье, на твои посулы! Мои деды под Тверью землю держали, когда твоих на свете не значилось, и с самим Донским в родстве состояли. А твоего деда, поди, и поп в книгу записать побрезговал! Двести лет Тверские князья с Московскими за старшинство спорили, и спорили на равных, вот как! А нынче что⁈ Нынче мне у сестры милостыню просить велено, а над казной, над МОЕЙ казной, кузнецов сын посмеивается! Не смеешь ты тут стоять! НЕ СМЕЕШЬ!

Он выговаривал это мне в лицо, брызжа слюной, и с каждым словом заводился только пуще. Есть такая порода людей — они от собственного крика пьянеют.

На что я стоял и молчал. Слушал. Внутри было на удивление спокойно. Обиды не было. Ведь он был прав, я сманивал людей, при этом не только с Твери, но и с других земель. И хоть Мария сказала мне не трогать Тверь, когда мы присоединяли Псков и Ростов, но планов по её присоединению я не забыл. Поэтому грамота, которую подписал Михаил по дорожному тракту, была специально написана так, чтобы Михаил почти ничего не поимел с неё.

Когда он закончил оскорбительный словопоток, я высказался негромко и раздельно.

— Жаль, что ты брат Великой княгини. А так бы я тебя сейчас по этой палате размазал.

Голоса я не поднял. Но в такой тишине и шёпот слышно, а уж это расслышали все: и Мария, и Анна, и, разумеется, Михаил.

Князь задохнулся. Ему просто не хватило воздуха на ответ, а когда хватило, его понесло по второму кругу. Только теперь он тыкал пальцем в мою сторону, а слова обращал к сестре. Выглядело забавно… будто ребёнок жалуется матери на проделки чужого мальчика.

— Ты слышала⁈ Слышала, Марья⁈ Он мне… МНЕ… грозить смеет! В твоём дому, при тебе, посреди белого дня! Вот кого ты у трона держишь! Змею подколодную пригрела, сестра! Он тебе голову задурил своими пушками да стёклами, а ты и рада слушать! По Москве уже шепчутся, в Твери надо мной в голос гогочут… дескать, регентша безродыша слушается! Да он же… да ты хоть понимаешь, чем он тебе так…

— Всё сказал? — негромко произнесла Мария Борисовна.

— Да, но…

— ПОШЁЛ ВОН! — она поднялась с кресла разом, во весь рост. — И ЧТОБ ГЛАЗА МОИ ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛИ!

Михаила качнуло назад, будто его пихнули ладонью в грудь. Вот к этому он готов не был. Ехал он объясняться с сестрой. Получил регентшу всея Руси.

— Что… что ты такое говоришь? — он перевёл ошалевший взгляд с сестры на меня и обратно. — Ты кого выбираешь, Марья? Смерда этого⁈ Я тебе брат! Кровь твоя!

— СТРАЖА!

Двери распахнулись раньше, чем стихло под сводами эхо. В палату шагнули трое курмышских дружинников. Сабли на бёдрах, лица каменные, и глаза уже отыскали, кого тут вязать.

Михаил посмотрел на них, и его перекосило.

— Выйди сам, брат, — сказала Мария Борисовна уже без крика. — Выйди сам, или тебя выведут. — Она вздохнула и продолжила спокойным тоном. — Уйдёшь на своих ногах и через день-другой позову опять, и поговорим по-людски, остывши. Станешь упираться, и велю выкинуть тебя из Кремля при всём честном народе. Как ты после этого будешь глядеть своей Твери в глаза, брат, я не знаю. Придумаешь сам.

Михаил простоял ещё несколько секунд. Желваки у него ходили ходуном, пальцы то сжимались, то разжимались, будто искали, за что бы ухватиться. Разум, к чести Тверского князя, одолел. Михаил прошёлся по мне ненавидящим взглядом, прошипел под нос что-то, из чего я разобрал одно только «попомнишь», и пошёл к дверям. Развернулся так резко, что полы кафтана хлестнули по сапогам. Дружинники расступились, пропуская, и створки затворились.

Нас осталось трое.

Анна выдержала приличную паузу. Отошла от двери, неспешно оправила рукав, и заговорила так, будто мы тут всё это время мирно беседовали о погоде.

— Да-а… братец наш всегда был горячим. — Она повернулась ко мне, и глаза у неё смеялись. — Но ты, Дмитрий Григорьевич, в нём это пламя раздуваешь, как мехами в кузне. Стоишь себе молча, руки за спину, а он от одного твоего вида вскипает.

— В этом моей вины нет, — ответил я. — Я с ним про дорогу говорил. Про дедов моих он сам вспомнил.

— Знаю, — легко согласилась Анна. — Хотя, если по чести… он ведь прав. Ты и безродный, и выскочка, — она произнесла это без всякого яда, и перевела взгляд на сестру. — А вот ты, Машенька… ты, зная, как Миша к нему относится, нарочно взяла его на этот