Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— Даже отрицать не стану, — сказала Мария Борисовна. — Пусть привыкает. Дмитрий Григорьевич глава моей Думы, и убирать его с глаз всякий раз, как братцу вздумается приехать, я не собираюсь.

Сёстры посмотрели друг на друга, и между ними прошла искра… понимания что ли, я не разобрал.

— Как насчёт поговорить наедине? — спросила Анна. — По-сестрински?

Мария Борисовна думала недолго.

— Дмитрий Григорьевич, — повернулась она ко мне, — ты с дороги, устал. Ступай, набирайся сил.

— Благодарю, — поклонился я и вышел из палаты.

За дверями я кивнул своим и пошёл коридорами к отведённым мне покоям.

По дороге честно пытался понять, за что Тверской князь меня так люто не любит.

По всем раскладам ему бы за меня свечки ставить, ведь я сторонник его сестры, а Тверь который год стоит нетронутой ровно потому, что её князь регенту родная кровь. К слову, убери Марию и тверскую самостийность Москва проглотит. Я это понимал, Мария это понимала… а Михаил, выходит, понимать отказывался.

Тогда за что? Разве что за старое⁈ Он ведь ещё после Новгорода требовал, чтобы я убрался из Москвы, от пересудов подальше, чтобы имя сестры рядом с моим не трепали. Я тогда уехал, а потом вернулся, и стал сильнее прежнего, и пересуды, надо думать, вернулись вместе со мной. Только теперь я был не заезжий лекарь-воевода, которого можно выставить за ворота одним словом. Теперь выставлять было поздно, и он это чувствовал. Люди его склада злее всего ненавидят тех, при ком чувствуют себя маленькими. И ведь я его маленьким не делал. Он, вероятнее всего, сам мерился… при каждой моей удаче.

Додумать я не успел. Дошёл до покоев, стянул сапоги, лёг на минутку поверх покрывала… и провалился в сон.

POV

Сёстры вышли из палаты вместе и, не сговариваясь, направились в дальний угол сада, туда, где меж старых яблонь стояла беседка и где по утрам Иван и Ильдар постигали сабельную науку.

Шли молча. Анна поглядывала на сестру сбоку и ждала, Мария не торопила.

— Ну? — наконец не выдержала Мария. — О чём ты хотела поговорить… по-сестрински?

— О Мише. — Анна сорвала с ветки лист, повертела в пальцах. — Маша, ты только не серчай, но брат наш прав. Дурак он в том, КАК говорил, тут и спорить не о чем. А вот О ЧЁМ говорил, в том прав. Тверь беднеет и чем сильнее становится Москва, тем беднее и слабее становимся мы. Мишиных выдумок тут нет, Маша. Я это своими глазами вижу, каждый Божий день.

— Почему? — Мария остановилась. — Дорога через вас идёт, торг растёт… с чего беднеть-то?

— А ты сядь, я тебе по-простому объясню. — Анна опустилась на лавку в беседке и расправила подол. — Погляди сперва, где Тверь нынче сидит. При батюшке как жилось? По одну руку Москва, по другую Новгород Великий, а мы посерёдке. Два хозяина промеж собой торгуются, а нам с их торговли прибыток — ведь обе стороны за тверскую дружбу платят, да ещё и наперегонки. Тем и кормились без малого двести лет.

— А теперь?

— А теперь Новгорода нет. Стоит он, конечно, где стоял, торгует… да только он теперь тоже Москва. И выходит, сидим мы у одного хозяина в горсти — со всех сторон московская земля.

Мария слушала молча.

— Теперь про торг, — продолжала Анна, загибая пальцы. — Чем тверскому купцу нынче торговать? Всё, за чем люди в очередь становятся: стекло, сукно доброе, железо, воск в огромных количествах, всё это идёт со строгановских дворов. Наши-то возят зерно да кожи, как при деде возили, а им навстречу везут такое, чего у нас и повторить некому. Серебро-то в одну сторону течёт, Маша. От нас к вам. Год за годом, ручеёк за ручейком, а назад не возвращается.

— Так торгуйте тем же, — пожала плечами Мария. — Кто вам мешает?

— Сестра, никто нам не мешает, но секретов, как твой Строганов делает сталь и стекло нам не ведомо. Если ты поделиться ими хо…

— Разумеется, нет, — тут же перебила Мария. При этом она не стала говорить, что сама не ведает как стекло делается. — А дорога?

— А что дорога? Дорога московская, и кормит она прежде всего московский торг. Нашим с неё крохи в кошель идут, за постой да перевоз. — Анна вздохнула. — И это я тебе ещё про мастеров не сказала. У нас в Твери испокон веку кузнецы добрые были, на всю Русь славились, а нынче что ни год, то двое-трое снимаются и уходят. Куда, спросишь? На Строгановку да в Александрийск этот. Там, сказывают, мастеру и жалованье, и дом, и работа по руке, и чести больше, чем у нас иному сыну боярскому. Молодёжь дворянская и та туда же смотрит, которые к твоему двору на службу просятся, а которые прямо к Строганову, в его сотни. Под Казанью-то с Ахматом кто славу взял? Молодым слава нужна, а у Миши какая слава… стена сыплется.

— А ты откуда знаешь, куда наша молодёжь смотрит? — прищурилась Мария.

— Оттуда, что мне их матери плачутся, — отрезала Анна. — Я же дома сижу, мне всё бабье горе первой несут. И последнее скажу, самое худое. Люди уходят. Я по своим сёлам вижу. На Юрьев день мужики снимаются дворами и идут в московские земли. Там подати легче, там на стройках деньгами платят. У меня в вотчинке за два года восемь дворов опустело. Во-семь, Маша. А земля без мужика — трава, и больше ничего. Вот и считай, что у Миши остаётся. Людей меньше, торга меньше, серебро утекает, а расходы у князя те же, что при батюшке были. Оттого Миша и воет. Не по злобе воет, а от бессилия.

Мария Борисовна слушала сестру и честно признавалась себе, что такого расклада не знала. То есть по отдельности знала всё… а вот так, в одну нитку связанным, из уст сестры, которая отродясь в государские дела не лезла, услышала впервые.

Однако верить на слово она не собиралась даже сестре. Особенно сестре, приехавшей вместе с братом-просителем.

— Я тебя услышала, Аннушка, — сказала она. — Подумаю. Велю дьякам поднять росписи по тверскому торгу, проверю каждое твоё слово, не обессудь. А через день-другой позову вас с