Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Тоже верно.

— Третье. Деньги. — он снова поднял пальцы. — Такая машина стоит как эскадрилья истребителей. Её может позволить себе государство, армия или очень крупный концерн. И всё. Рынка нет. Кому вы её продадите?

— Никому, — сказал я. — Пока никому. А теперь послушайте меня.

Я подвинул к себе пивную подставку и достал карандаш.

— Смотрите. Чтобы эта штука стала не игрушкой для двух десятков лабораторий, а товаром, нужно решить ровно три задачи. Вы их сами только что назвали, спасибо.

— Пожалуйста.

— Первая — лампы. Их надо выбросить.

— И чем заменить?

— Транзисторами.

Вернике поднял брови.

— Это которые в Bell Labs?

— Это которые в Bell Labs. Сорок седьмой год, потом сорок восьмой, потом плоскостной в пятьдесят первом. Сейчас они дорогие, капризные и их мало. Через три года их будут делать миллионами и они подешевеют в десять раз.

— Откуда вы знаете?

— Я издатель, — сказал я. — Наши газеты пишут об этом. Я обязан знать основные тренды в микроэлектронике.

Он усмехнулся, но не возразил.

— Транзистор, который так не греется, как лампа, не перегорает, потребляет в сотни раз меньше и в сто раз меньше размером. Уберите четыре тысячи ламп, поставьте четыре тысячи транзисторов — и у вас вместо этажа шкаф. Вместо котельной — вентилятор. И машина работает не три часа до отказа, а месяцами.

— Допустим. Вторая задача?

— Память.

— А что с ней?

— В семьсот первой стоят электронно-лучевые трубки Уильямса. — Я нарисовал на подставке кружок. — Информация хранится в виде светящихся точек на экране, и её надо всё время подсвечивать заново, иначе она гаснет. Это красиво и это работает, но это ненадёжно, чувствительно к вибрации и к любой помехе. Хлопнул дверью — потерял данные.

— И что вместо?

— Магнитные сердечники. Ферритовые колечки, каждое хранит одну единицу или ноль, и хранит, даже если выключить питание. В Массачусетсе такое уже собрали, экспериментально — была публикация. Через два года это будет стандартом.

Вернике молчал секунд десять.

— Третья? — спросил он.

— Третья самая скучная и самая важная. Программирование.

— В смысле?

— В том смысле, что сейчас, чтобы заставить эту машину что-то посчитать, нужен человек, который разговаривает с ней цифрами и перфокартами. В прямом смысле: команды забиваются числами, и математик тратит две недели на то, чтобы записать задачу, которую он сам решает на бумаге за час. Пока это так, машина будет игрушкой.

— А как надо?

— Надо, чтобы человек писал задачу почти обычными словами, а машина сама переводила это в свои цифры. Тогда с ней сможет работать не гений, а обычный инженер. Вот вы, например.

Вернике долго смотрел на свою пивную подставку, которую я исчиркал.

— Мистер Миллер, — сказал он наконец. — Вы это всё сами придумали?

— Не всё.

— Потому что для издателя вы подозрительно хорошо разбираетесь в архитектуре вычислительных машин.

Вот тут я на секунду похолодел. Я в своей прошлой жизни отвечал за цифровое развитие страны и действительно неплохо во всем ориентировался.

— Я разбираюсь не в архитектуре, — сказал я. — Я разбираюсь в том, что покупают.

Он принял это. Слава богу.

— Хорошо, — сказал Вернике. — Допустим, всё это правда. При чём тут я?

— При том, что я собираюсь это все сделать. И мне нужен человек, который умеет разобрать чужую машину до последнего винта и понять, как она работает.

— Разобрать? — Он выпрямился. — То есть вы предлагаете…

— Я предлагаю следующее. Я арендую у IBM машину. Они не продают их, только сдают, пятнадцать тысяч в месяц, и не всякому, а с проверкой. Но я это устрою — у меня есть кому позвонить в Вашингтоне, я думаю, мне не откажут.

— И?

— И машина встанет там, где я скажу. А вы снимаете ангар в Мюнхене, набираете инженеров — немецких, безработных, каких сейчас в Баварии полно. Но с условием, что это будут лучшие специалисты. И разбираете её. До схемы. До каждого блока. Не чтобы скопировать. Чтобы понять, что в ней лишнее. Делаете обратный инжиниринг.

Вернике поставил бокал, засмеялся.

— Мистер Миллер, — сказал он. — Вы знаете, чем занимались русские в сорок пятом?

— Расскажите.

— В сорок четвёртом на Дальнем Востоке село три американских бомбардировщика. Ваших. Б-двадцать девять, «Суперкрепость». Они бомбили Японию, получили повреждения и сели у русских, потому что до дому не дотягивали. Русские интернировали экипажи и оставили машины себе.

— Я слышал эту историю.

— Слышали, а я знаю подробности, — сказал Вернике. — У нас в городке про это рассказывали как анекдот, только анекдот профессиональный. Сталин приказал разобрать бомбардировщики и все скопировать. Не сделать похожий — скопировать. Один в один.

— И?

— И Туполев два года копировал. Сто с лишним тысяч чертежей. Всё измерялось в дюймах, а промышленность работает в миллиметрах, и толщина листа не совпадала: у американцев одна калибровка, у русских другая. Пришлось делать новые прокатные валки под американские размеры. Целая отрасль перестраивалась под один самолёт.

Он отхлебнул пива.

— И знаете, что самое смешное? Говорят, на одной из машин была заплатка на крыле. Ремонтная. И её тоже воспроизвели. На всех серийных.

Я хмыкнул.

— Правда?

— Не знаю, — честно сказал Вернике. — Может, и байка, у нас такие ходили десятками. Но суть верная. И вот что важно, мистер Миллер: у них получилось. Через два года машина полетела. Не так хорошо, как ваша, но полетела и пошла в серию.

— То есть обратный инжиниринг возможен.

— Да, — сказал он. — Это очень тяжело, очень долго и требует дисциплины, которой у свободных людей обычно нет. Но это возможно, я лично видел, как это делается.

Он посмотрел на меня.

— И, скажу честно, я делал похожее сам. Только рассказывать вам об этом мне пока нельзя.

— И не рассказывайте.

Я допил своё пиво и подозвал официанта за добавкой.

— И ещё одно, Хайнц. Разбирать чужое — это половина дела. Вторая половина в Англии.

— В Англии?

— В Манчестере, в университете. Там сейчас работают над машиной, у которой логика собрана не на лампах, а на транзисторах. Тактовый генератор пока ламповый,