Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Доброе утро, босс. Разминаемся?

— Разминаемся.

Мы работали минут сорок.

Погоняли связки, потом ката, наконец, небольшой спарринг без фулл-контакта. Я предупредил, что мне сегодня еще работать лицом.

— Босс, а вы там в Москве занимались? — спросил Хэнк после окончания схватки

— Несколько раз.

— Это видно. Растяжка сохранилась, скорость тоже на уровне.

К «Гринфилду» мы подъехали без четверти одиннадцатого.

И я сразу понял, что партия будет не на двоих.

Потому что на подъездной аллее стояли машины. Два черных лимузина, Бьюики для охранников, с номерами, по которым в этом городе всё понятно без объяснений.

И люди.

Молодые люди в одинаковых костюмах у ворот. Ещё двое у входа в клубное здание. Двое на повороте к первой лунке. Один, я заметил, просто стоял на пригорке за деревьями и смотрел вокруг в бинокль.

Нас тормознули на въезде. Досмотрели машину — тщательно, с багажником и днищем. Прощупали мою сумку с клюшками, вынули каждую, поставили обратно.

— Однако, — пробормотал Хэнк. — В прошлый раз столько не было.

Я переоделся в клубном здании — светлые брюки, рубашка поло, кепка, всё новое и всё чужое, как маскарадный костюм.

И вышел на поле.

Они стояли у первой метки, оба.

Джон Фостер Даллес — высокий, тяжёлый, с крупным лицом и скорбно опущенными уголками рта, в очках без оправы. Государственный секретарь Соединённых Штатов. Он держал клюшку так, как держат зонт: без всякого удовольствия, потому что положено.

И рядом — Аллен.

Младший брат. Пониже ростом, круглее, с седыми усами и вечной трубкой, и в отличие от старшего он выглядел на поле так, будто тут родился. Директор Центрального разведывательного управления был одет тоже очень просто, свитер, серые брюки.

Похожи они были и не похожи одновременно. Одна порода, два разных животных.

— Мистер Миллер! — Аллен помахал клюшкой. — А вот и наш путешественник.

Джон Фостер подал руку. Пожатие было сухое и крепкое.

— Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, господа.

— Разминаемся, — сказал Аллен. — Пробные удары. Вы, я помню, в прошлый раз были не в лучшей форме.

— Я и сейчас не в лучшей.

— Ничего. Здесь никто не считает очки.

Вот это, подозреваю, было единственное чистосердечное признание за всё утро.

Свита отошла, ровно на то расстояние, с которого не слышно разговора, но видно всё поле. Кэдди с сумками остался у метки.

Мы остались втроём на утреннем поле, изумрудном, подстриженном до последней травинки, с росой, ещё не сошедшей в тени.

Джон Фостер поставил мяч на колышек.

— Мистер Миллер, — сказал он, примериваясь. — Посол Болен прислал телеграмму.

— Вот как…

— Я бы назвал это не телеграммой, а одой. — Он ударил. Мяч пошёл невысоко и криво, и старший Даллес проводил его без всякого выражения. — Чарльз человек сдержанный, он служит с тридцатых, и я за пятнадцать лет не читал у него ни одной восторженной строки. А тут — четыре абзаца про то, что за неделю частное лицо добилось того, чего аккредитованная миссия не добилась за четыре года.

— Посол преувеличивает.

— Только не Болен! — сказал Джон Фостер. — В этом его беда как политика и ценность как дипломата.

Аллен вынул трубку изо рта.

— Рассказывайте, — сказал он. — Всё. Нам очень интересно.

И я начал рассказывать.

Аккуратно.

Про первую ночь — как меня забрали из «Метрополя» в половине второго и привезли в особняк на Малой Никитской. Про камин, про пенсне, про то, как мне дали понять, что я никуда не уезжаю.

Про то, как я познакомился с ним раньше, в Кремле, на приёме — и что сработал при этом не протокол, а журнал.

— Журнал? — переспросил Аллен.

— Январский номер «Ловеласа». Я передал его через стол.

Джон Фостер медленно повернул голову.

— Вы вручили министру внутренних дел Советского Союза эротический журнал?

— С голыми моделями, — подтвердил я — С близняшками.

Аллен захохотал. По-настоящему, с кашлем, так что пришлось вынуть трубку и вытереть глаза.

— Господи боже, — сказал он. — Фостер, ты понимаешь, что мы делали это пятнадцать лет неправильно?

Старший поморщился.

— Продолжайте, мистер Миллер. Международные отношения иногда работают не так, как должны. Я слышал, Берия большой любитель женщин.

— Так и есть.

Я продолжил.

Про второй контакт — дачу, обед, разговор о Корее, названную дату обмена пленными. Про то, что предложение по Вене исходило от него и что я только переформулировал.

Про особняк, про знакомство с замом Берии Кобуловым.

И разумеется, ни слова про плёнку с дачи Хрущёва. Ни слова про Меркулова и Судоплатова. Ни слова про то, что было сказано в бассейне про грибочки и мост.

По окончанию рассказа, Даллесы переглянулись.

Это было быстро, на полсекунды, и я бы не заметил, если бы не привык за неделю следить именно за такими вещами.

— Я всё время был на связи с вашими людьми, — сказал я Аллену. — В посольстве. Передавал через них всё, что считал важным, в тот же день.

— Меня информировали, — кивнул Аллен. — И брата тоже. — Он выбил трубку о подошву. — Удачная получилась поездка, мистер Миллер. Крайне удачная.

Мы перешли на вторую лунку.

Я ударил — плохо, мяч ушёл в рафф, и кэдди издалека сделал вид, что не заметил.

На третьей я решил, что пора.

— Господа. Мне нужно вам кое-что показать. И лучше показать здесь, где нас никто не видит, чем потом объяснять.

Я расстегнул карман, достал коробочку красного коленкора и раскрыл её на ладони.

Рубиновая эмаль под утренним солнцем стала почти прозрачной.

Аллен наклонился первым. Посмотрел, поднял брови, взял двумя пальцами и повернул к свету.

— Орден Красной Звезды, — сказал он. — Джон, взгляни.

Старший Даллес посмотрел.

И на секунду у государственного секретаря Соединённых Штатов сделалось лицо человека, которому подали на завтрак живого краба.

— Это что, настоящий?

— Указ Президиума Верховного Совета от девятого апреля, — сказал я. — Закрытый. Не подлежит опубликованию. Вручал Кобулов, в кабинете, под коньяк.

— И за что же?

Тут мне пришлось поднапрячься.

— За особый вклад в международные отношения. За содействие в установлении контактов между Советским Союзом и общественностью Соединённых Штатов.

— И вы приняли?

— Отказаться было нельзя.

— Нельзя, — неожиданно согласился Аллен. — Совершенно нельзя.