Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

Одна из них была Кремль. Другая, я думаю, площадь Дзержинского.

Потом всё затянуло облаками, и стало не на что смотреть. Ан нет… Есть на что. Покачивая боками, по проходу пошла стюардесса с тележкой.

Предлагала минеральную, лимонад, чай. И, отдельно, тем же ровным тоном, — водку, коньяк и вина.

Немец сказал:

— Водки, пожалуйста.

Я сказал:

— Мне тоже.

Она налила по стопке и поставила на откидные столики тарелочку с бутербродами.

Мы посмотрели друг на друга.

— За что пьём? — спросил я.

Он подумал.

— За посадку, — сказал он.

Мы выпили, и он закашлялся, и я понял, что человек не пьёт вообще. Водка горячей волной провалилась в желудок.

— Извините. — Он вытер глаза платком. — Я восемь лет почти не употреблял. У нас там было не принято. То есть было принято, но нам — не рекомендовалось.

— Кому вам?

Он посмотрел на меня, соображая, отвечать или нет.

Потом протянул руку.

— Хайнц Вернике. Инженер.

— Кристофер Миллер. Издатель, Соединённые Штаты.

Он замер с моей рукой в своей.

— Американец?

— Американец.

— У вас очень хороший русский!

— Долго учил

Вернике медленно отпустил мою руку и посмотрел вперёд, в спинку кресла.

— Восемь лет, — сказал он, — я подписывал бумаги о том, что не буду разговаривать с иностранцами и буду блюсти тайну.

— А сегодня?

— А сегодня я лечу домой, — сказал он. — И все подписки уже ничего не значат.

Он попросил у стюардессы вторую.

И заговорил.

Забрали его в октябре сорок шестого, ночью. Он тогда работал в Дессау, в конструкторском бюро — то, что осталось от «Юнкерса» после того, как завод разобрали и вывезли. Работал на советскую администрацию, официально, по договору, получал паёк и был этому рад, потому что в Дессау сорок шестого года быть довольным пайком — уже удача.

В ночь на двадцать второе октября к нему пришли.

Вежливо. Офицер, переводчик и двое солдат. Сказали, что есть решение о переводе специалистов и их семей в Советский Союз для продолжения работ по контракту. Дали два часа на сборы. Разрешили взять всё, что унесут, и даже помогли грузить мебель.

Жену и дочь — тоже, в том же составе.

— Это было очень корректно, — сказал Вернике. — Я до сих пор не могу подобрать другого слова. Нам ничего не сделали. Нас не били, не арестовывали, ничего не отбирали. Нас просто перевезли. Как оборудование.

Их привезли под Москву. Городок, забор, пропуска. Немецкая колония человек в двести, со своими домами, своей школой для детей, своей столовой, своим врачом.

Кормили лучше, чем окрестных.

Платили тоже вполне прилично.

Работать давали.

— И вот тут самое трудное, — сказал он. — Я не могу жаловаться.

— Почему?

— Потому что не на что. — Он повертел пустую стопку. — У меня был дом. У меня работала жена — в школе, преподавала детям математику. У дочери был велосипед. Зимой топили. Ни один человек за восемь лет меня пальцем не тронул.

— Но?

— Но я не мог уехать, — сказал Вернике. — И не мог выйти за забор без разрешения. И не мог написать письмо, которого бы не прочли. И не мог знать, зачем нужно то, что я считаю. Мне давали задачу, я решал, отдавал и никогда не видел результата. Восемь лет.

— Думаю, вы за эти годы какой-то механизм психологической защиты явно выработали.

Стюардесса принесла чаю и кофе на выбор. Мы дружно отказались, попросили еще водки. Ее тут же принесли.

И вот тогда сказал главное.

— Да, мистер Миллер. Так и есть. Я состоял в партии. В национал-социалистической. С тридцать седьмого года. Все, что со мной потом произошло — это искупление за мои грехи.

Я молчал.

— Вы сейчас, наверное, встанете и пересядете.

— Я не собираюсь пересаживаться. Продолжайте.

— Знаете, как это было? — Он говорил ровно, глядя перед собой. — Меня взяли в бюро на должность в тридцать седьмом, и начальник отдела сказал: Хайнц, заявление на стол, у нас все состоят. И я написал. Мне было тридцать девять лет, у меня родился ребёнок, и я боялся потерять место.

— И всё?

— И всё, — пожал плечами инженер. — Я не ходил на факельные шествия. Я не доносил. Я не служил в СС и не был на востоке. Я считал прочность конструкций несущего крыла и всю войну просидел за чертежной доской.

— За доской, на которой считались бомбардировщики. Которые превращали в пыль советские города. Да и не только советские.

Вернике повернулся ко мне.

— Да, — сказал он. — Именно так. Вы правы, и я не буду делать вид, что это не так.

Он помолчал.

— Тогда все состояли. Такое было время. Это, я знаю, худшее оправдание из всех возможных, и я его слышал столько раз, что меня от него самого тошнит. Но оно, к несчастью, ещё и правдивое.

— И что вы себе говорите?

— Я себе ничего не говорю, — пожал плечами Вернике. — Как я вам сказал, я за свои грехи заплатил.

— Восемью годами?

— Восемью годами, — подтвердил он. — Полностью. По счёту. Меня вывезли в чужую страну и заставили восемь лет работать на неё бесплатно — то есть за деньги, конечно, но вы понимаете, о чём я. И, знаете, я не считаю, что со мной поступили несправедливо.

Он повернулся ко мне, и я впервые увидел его глаза как следует.

— Я считаю, что со мной поступили правильно.

Внизу под крылом не было ничего, кроме темноты и облаков.

До Берлина оставалось часа три с половиной.

Я подозвал стюардессу и попросил ещё две рюмки. Может попросить сразу бутылку? Чего ее гонять туда-сюда… Но даст ли?

Вернике явно захмелел, смотрел на меня так, будто увидел старого знакомого.

— Мистер Миллер. Могу я вам доверять?

— Можете.

— Восемь лет — это очень много времени, чтобы думать. У меня была работа с девяти до шести и больше ничего. Ни газет, кроме одной.

— Правда?

— Да. Ни радио, кроме одного, которое начинало день гимном СССР. Вечером я сидел у окна и думал. — Он покрутил стопку. — И я