"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Помост посреди плаца за ночь достроили: перила, которые двое дворовых так старательно прилаживали, уже сняли — бою перила не полагались. Кромку обвели белёной чертой, по углам вбили флажки. У помоста стоял Брек и проверял доски — ногой, с силой, каждую по очереди, как проверяют лёд перед обозом. Доски держали. По лицу Брека было видно, что он этим недоволен: недостаточно проверено.

На бортике помоста, на самом углу, умывалась Дисциплина.

Она сидела так, как сидят на своём: обстоятельно, спиной к трибунам, заломленный хвост свисал с бортика в поле. Кто-то из распорядителей сунулся было её согнать — и передумал на полдороге, наткнувшись на взгляд. Не её. Брека.

— Животное не нарушает регламент, — сказал Брек.

И пошёл проверять доски дальше. Дисциплина долизала лапу и принялась за ухо. Вопрос был закрыт по всем инстанциям.

За судейским столом у помоста, среди чернильниц и колокольчика, устраивался лектор Эйн — со стопкой листов, толстой, как зимнее одеяло. Айра поглядела на стопку с уважением и лёгкой тревогой: бои, по всему, предполагались короткими, а листов было на осаду.

На гостевой галерее, над трибунами, стояли те, ради кого праздник затевался. Дейрус — в светлом, с ямочками, готовыми к употреблению, — смотрел вниз с удовольствием, распространявшимся на всё разом: на погоду, на флажки, на молодёжь. Ректор стоял в полушаге, тёмный на светлом утре, и не смотрел, кажется, никуда — так, как умел он один: всеми глазами сразу.

Айра взяла себе место у края тёмно-синей скамьи, села скучно, сложила руки.

Ну что, напарник. Работаем, как договаривались: я — посредственность, ты — железка. Праздник большой, на всех хватит.

Знак под воротом не потеплел и не остыл. Принял смену.

Открывал праздник, по здешнему обычаю, самый опасный человек академии — лектор Эйн.

Он поднялся, разгладил первый лист.

— Нынешний помост, — начал он голосом, каким читают сказки внукам, — стоит на месте старого помоста, каковой, в свою очередь, был возведён взамен ещё более старого. О чём красноречиво свидетельствует смета за соответствующий год. Сама же традиция состязаний восходит к эпохе, даты которой наука предпочитает уточнять осторожно...

На четвёртой минуте трибуны начали оседать, как тесто. На шестой Брек, не дожидаясь, пока все окончательно уснут, ударил в колокольчик и рявкнул:

— Первая пара!

Прочих речей в программе не значилось. Стихоплёт, сочинявший турнирную оду с самого объявления, перенёс это стоически: пообещал, по слухам, прочесть её всем уходящим после праздника — у ворот не отвертишься. Призрак четвёртого этажа, готовивший приветственное слово, не перенёс никак и ушёл в стену до конца торжеств.

Плац проснулся. Эйн нисколько не обиделся — отложил лист, обмакнул перо и приготовился вести счёт — прилежно, не заботясь, слушают его или нет: хроника — она для вечности, а вечность не перебивает.

Бои пошли чередой, и Айра быстро выучила их устройство. Пара поднимается. Брек называет имена, Эйн вполголоса сообщает вечности что-нибудь безнадёжное («оба рода в турнирах прежде не отмечены»). Колокольчик. Дальше устройство кончалось — начинался бой.

Открыли счёт двое красных — соседи по столу: Айра сто раз видела, как эти двое в столовой делят один каравай. Сшиблись они с разбегу, без всякой разведки, так, что помост ухнул, — и пошла работа, от которой у неё заныли собственные рёбра: захват, бросок, грохот досок, снова захват — с хеканьем, с хрустом, с брызгами пота на первые ряды. Трибуны выли. На четвёртой сшибке один улетел за черту плашмя — и встал, сплёвывая кровь и ухмыляясь, как именинник. Брек объявил результат голосом, от которого флажки на гирляндах вытянулись по стойке смирно, а проигравший полез обратно на помост — обниматься.

Юст отстоял против своего жилистого противника почти два круга — и стоял честно: держал стойку, как на картинке в уставе, дважды принял на локти такое, что загудели руки, и раз даже попал — противник моргнул и зауважал. Проиграл Юст тоже по уставу: уложили его аккуратно, почти с уважением, как складывают парадное сукно. Поднялся он с достоинством и объявил: «Результат признаю». Противник, не ожидавший от Тени официальной части, растерянно пожал предложенную руку.

Ним и девочка Мун сперва кружили друг вокруг друга с одинаковым выражением глубокого недоверия к происходящему, а потом столкнулись, зажмурились — и подрались взаправду: часто, обеими руками, безо всякой школы, как дерутся за последний пирожок. Досталось обеим. Разняла их черта: Мун, увлёкшись, села мимо неё. Ним победила и, судя по лицу, так и не поверила в это.

Тевр свой бой провёл вежливее и короче всех. Дождался, пока Брек объявит имена. Дождался колокольчика. Поклонился противнику — тот от неожиданности поклонился в ответ.

— Прошу простить, — сказал Тевр с искренним сожалением. — Длительного выступления позволить себе не могу: меня ожидают дела.

И аккуратно, как переступают лужу, сам перешагнул белёную черту.

Трибуны грохнули хохотом. Противник так и остался стоять посреди помоста в боевой стойке — один. Эйн, помедлив, сообщил вечности: «Самоустранение». А Тевр уже шёл к своему ящику, где очередь без него не знала, кому верить.

Кессельроде достался один из близнецов Ир. Бой у них вышел странный, как разговор на разных языках. Кессельроде наступал — красиво, длинно, с оттяжкой, как учат домашние мастера за домашние деньги, — и бил всерьёз: воздух за выпадами посвистывал, доски под шагами вздрагивали. Ир не наступал вовсе — Ир сдвигался: на ладонь, на полшага, в самый обрез, чтобы красивое прошло мимо. Ни разу не отпрыгнул, ни разу не поднял рук — просто всякий раз оказывался не там, куда приходился удар. Трибуны сперва ревели, потом гудели, потом притихли: смотреть, как человек в полную силу бьёт по месту, где только что стоял другой, — сначала смешно, потом неловко, а потом уже не очень. А когда Кессельроде наконец приноровился — Айра видела этот момент: замах укоротился, ноги перестали работать на публику, и следующий выпад пошёл всерьёз, — Ир впервые за весь бой шагнул не в сторону, а навстречу. Пропустил удар у самого уха и коротко, почти между делом, подставил ногу. Всё, что Кессельроде копил, — разгон, оттяжку, красоту, — доски приняли разом. Во весь рост.

Победу записали Иру Д. Хлопали вразнобой и не сразу: трибуны ещё соображали, что именно видели. Кессельроде встал, одёрнул рукава — так, будто