"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Отличная посредственность, Айра. Прекрасная посредственность. Никто на тебя внимания не обратил, Айра. Как замечательно ты сработала, Айра. Тьфу.

Она стояла и улыбалась. Кто-то ей даже всучил недоеденный пирог, видимо, в качестве акта восхищения. Его Айра отдала Ним — не до пирогов сейчас, как ни преступно это звучало, — сообщила Юсту, что результат тоже признаёт, и по стеночке, бочком, ушла с глаз — вниз, в темноту под ярусами, куда праздник не заглядывал.

Под трибунами жил чёрный ход праздника — тот, который Айра успела полюбить намного больше парадного: столбы света в щелях между ярусами, пыль, кружащая в этих столбах, как мошкара, и гул ног над головой — плотный, слитный, будто наверху топталась вся рыночная площадь разом. Здесь, у задней стойки, Серак разложил свой навес: козлы, войлок, учебное железо в два ряда — гнутое, щербатое, уставшее за полдня больше, чем за семестр. Он правил на бруске чей-то клинок и на Айру не поднял глаз — только сдвинул табурет. Свободный.

В тени, спиной к стойке, ждал Верен.

Он был серее обычного — если обычно он походил на крепко не выспавшегося человека, то теперь лицо его будто присыпало могильной землёй. А под мышкой он держал папку. Держал неправильно — слишком крепко: так не носят всякие дурацкие отчёты и выписки, так носят то, из-за чего у тебя лицо становится серее камня.

— Ты же собирался быть один и в архиве, — заметила Айра вместо приветствия.

— Я был один и в архиве. — Верен сглотнул. — Полдня. Лучшие полдня моей жизни, и я нашёл. Только я не так нашёл, как искал.

Он раскрыл папку — на ладонь, не больше, не позволяя мерзкому свету коснуться сей драгоценной бумаги.

— Приказы об отчислениях лежат в фонде распоряжений, это все знают. Ренна там нет — я проверил за первый час. Том за тот год пролистал трижды: приказы идут номер к номеру, сплошняком. Его номера нет. Не вырван, не подчищен — нет вовсе. И тогда я пошёл по своим «не там».

Он набрал воздуха, как перед прыжком в холодную воду.

— Человек не исчезает из бумаг. Человек из них выписывается — по частям, из каждой книги отдельно: его вычёркивают из довольствия, с него требуют форму, ему выправляют подорожную. Я решил: не найду приказ — соберу его сам, по вычеркам. Ведомости довольствия за тот год стоят не в архиве, а в кухонной кладовой — им, видишь ли, не хватило полки. Я их добыл. Не спрашивай как. Они пахнут капустой и пахнуть будут вечно. Вычерк есть: Ренна сняли с котла тем же днём, что в приказе. Дальше вещевая книга. Форму при выбытии сдают, за утрату — возмещение. Так вот: сдачи нет. И возмещения нет. Форма ушла с ним, и никто не спросил.

Не сдал, — согласилась про себя Айра. — И до сих пор не сдал: лежит на дне сундука в моей комнате, под рубахами. Но этого, дружок, ты от меня не услышишь.

— Потом книга исходящих. Отчисленному выправляют подорожную, копия остаётся в книге. Копии нет. Ни подорожной, ни пропуска, ни отметки у ворот — по бумагам он из академии вообще не выходил. — Верен перевёл дыхание. — В хозяйственном фонде меня отчитал за грубость и отсутствие манер призрак какого-то голого деда. Я убежал от него. Потом я застрял в счетах за дрова. Дрова считают по душам, души — по прошлогодней описи, и по этим счетам Ренн грелся ещё полгода после отчисления. Я обрадовался. Зря: по тем же счетам до сих пор греются двое, умершие при позапрошлом ректоре. Похоже, кто-то просто приторговывает дровами на сторону.

— Верен. Приказ.

— Да-да, я почти дошёл до нужного места, — отмахнулся он. — К полудню у меня было всё: как он ел, чего не сдал, куда не выходил. Не было самого приказа. И я вернулся в фонд распоряжений — поставить на место том, с которого начал утро. Поставил. И увидел.

Он замолчал — не для важности. Похоже, ему самому нужно было пережить это ещё раз.

— Рядом. На той же полке, вплотную к моему тому, стоял второй. Тех же распоряжений, только свежий: переплёт не обмят, обрез чистый, «к подшивке». Он стоял там с самого утра — в полутора ладонях от моей руки. Я обошёл пять фондов, кладовую и одного очень странного призрака, а он ждал, когда я вернусь. — Верен сглотнул. — Приказ был в нём. «Отчислить по состоянию здоровья». Дата, печать, всё честь по чести. — Палец его завис над строкой, не касаясь бумаги.

То есть ты минут пятнадцать сидел и рассказывал нам, как ты рылся в книгах, вместо того, чтобы просто сказать, что приказ-то — вот он? Просто украл пятнадцать минут наших жизней и даже не видишь в этом никакой проблемы? Похвально, господин Верен, похвально. Достойный архивист из тебя получится.

— А при нём лежало вот это. Внутри. Между листами приказа, — тем временем подошёл к самой сути Верен.

Вторая бумага была узкая, в четверть листа, — выписка, снятая его быстрым почерком слово в слово, до подчисток.

— Лист лекарской книги. Лекарские книги живут у лекаря, в шкафу, под его ключом. Им нельзя лежать в фонде распоряжений. Понимаешь? Никак нельзя. Их там не хранят, не теряют, не забывают. Я её не искал. Я держал в руках приказ — а она лежала при нём, как... — он поискал слово и взял ненаучное: — как вложили.

— Кто вложил?

— Никто. — Верен выговорил это почти спокойно, и от этого спокойствия у неё прошло холодом между лопаток. — В старых фондах так бывает. Бумаги одного человека тянутся друг к другу. Лежат десять лет на разных этажах, а найдёшь одну — вторая уже при ней. В Архиве такое называют «миграциями фондов» и борются с ними по мере сил.

Он бегло огляделся по сторонам, словно опасаясь, что за ними кто-то может наблюдать прямо сейчас.

— Читай дату. — Верен подвинул выписку ближе.

Айра прочла. Выписка была короткая, казённая, скучнее не бывает: «Сол Р., адепт. Осмотр повторный. Поднялся сам. Жалоб не заявляет. К занятиям допущен».

И дата.

Она посчитала — быстро,