"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Она ускакала к своим — предъявлять ленту, — а Айра пошла к восточной стене, прихрамывая на честно добитое колено. Виерна стояла у черты. На Айру она так и не взглянула — ни когда та бежала, ни когда упала, ни теперь. Смотрела она на поле, где ловцы уже стягивались к судейскому столу, и лицо её выражало ту меру скуки, какой люди вроде Виерны отмечают дела, сделанные как надо.

К вечеру праздник догорал по всем правилам ярмарки: трибуны пустели, флажки обвисли, у столов Марги дометали последнее, и один нтар, никем не преследуемый, деловито волок под трибуны недурственную цепочку сосисок — праздник у всех сегодня был урожайный.

У доски вывесили счёт первого дня. Клинок шёл впереди — на то он и Клинок. Тень, спасибо близнецам, держалась достойнее, чем от неё ждали. Под счётом висели завтрашние сетки. Айра нашла свою строку не глядя — она знала её наизусть со вчерашнего вечера, но всё равно перечла дважды.

«Сол — Кестил. После полудня».

У лестницы под галереей культурная программа выплачивала выигрыши: Тевр считал вслух, при свидетелях, и сдачу отсчитывал до медяка. Очередь к нему стояла длиннее утренней, и лица в ней были поучительные.

Медяк, поставленный на неё, обернулся дюжиной. Тай получила выигрыш торжественно, как ленту, пересчитала при свидетелях — и тут же разделила по-своему: шесть себе, шесть — Айре.

— Приданое, — объявила она, ссыпая медь в подставленную ладонь. Слово она нашла сама и была им очень довольна.

Шумели, впрочем, не о боях.

— А дух? — напирал на Тевра здоровенный парень из Клинка, для убедительности упираясь кулаками в ящик. — Целый день! Весь плац! Не явился!

— День не окончен, — отозвался Тевр, не поднимая головы от доски. — И ночь тоже входит. Я уточнял.

Ставку он закрывать отказался — не из хитрости: по правилам. Правила он сам записал на обороте доски и теперь зачитал вслух, слово в слово: праздник объявлен на два дня, а значит, и явление, буде оно случится, подлежит зачёту до конца праздника. Фонд не разыгрывается — фонд ждёт.

Три факультета, никто никому не верит — а монеты несут ему. И понятно почему: единственный человек на всём празднике, который нашёл себе уважительную причину во всём этом не участвовать.

— А если он и завтра не явится? — спросил кто-то, уже понимая, что зря.

— Тогда фонд разделят ставившие «не явится». — Тевр постучал пальцем по обороту доски. — Записано.

— Это ж сколько им на брата выйдет?..

Вопрос повис. Молчание сделалось задумчивое: считали все. И цифры выходили интересные — оказывается, большинство вкладывало слишком уж много веры в духа.

Спорить с этим было не о чем, и к ящику уже проталкивались следующие: у Архива на завтра был шкаф, и ставили теперь на шкаф.

Ставили, что характерно, не на то, кто из новичков вытянет из кучи настоящее. Это старших не занимало нисколько. Ставили на то, всплывут ли в шкафу монеты Менялы, — и если всплывут, то у кого раньше выпадет зуб.

— Зубы-то тут при чём? — не поняла Ним.

— Известно при чём, — сказали ей из очереди с полной серьёзностью. — Кто их трогает — у того выпадают. Проверено.

— Кем проверено?!

Отвечать никто не стал: очередь была занята.

Одна байка, один вечер — и уже «проверено». А завтра кто-нибудь для верности выбьет себе зуб сам — чтоб уж свидетельствовать с полным правом.

Кессельроде пришёл платить в сумерках — когда очередь рассосалась и свидетелей, по его расчёту, поубавилось. Расчёт был верный, выдержанный и не учитывал одного.

Серебро он отсчитывал на угол ящика аккуратными столбиками, не глядя на Тевра, с лицом человека, который оплачивает чужую ошибку. Стемнело уже прилично, монеты ловили последний свет и позванивали — негромко, чисто, на весь тихий двор.

Айра заметила его раньше всех — по привычке, которая была старше её приличной жизни: следить за тенями, пока прочие следят за деньгами.

Из щели под нижним ярусом, из темноты, в которую не пролезла бы и его голова, вытекал Кот. Именно вытекал — по-другому это не называлось: тень в щели набухла, качнулась и пошла наружу потоком, как идёт из квашни опара, которой стало тесно. На последнем камне поток собрался обратно в тушу — огромную, пушистую, с очень знакомым драным ухом и белой лентой через плечо, вопиюще неуместную посреди пустеющего двора. Туша стояла на четырёх тонких лапках, как кованый сундук на пёрышках, и не боялась никого.

Потом он пошёл. Потом — побежал.

Про этот бег стоило рассказывать внукам. Лапки внизу замелькали часто и мелко, как у заводной игрушки, а туша над ними плыла отдельно, валко и величаво, и пушистые бока не поспевали за хозяином: на разгоне они отставали на полшага, на повороте их заносило, и волна меха ходила по нему туда-сюда, догоняя решения, которые голова принимала раньше тела. Он перетекал из состояния в состояние, не задерживаясь ни в одном: был тенью — стал потоком, был потоком — стал зверем, а у самого ящика вся эта жидкость вдруг собралась в одно. Твёрдое. Короткое. Летящее.

Что-то тяжёлое, беззвучное и очень целеустремлённое ударило Кессельроде в грудь.

Кессельроде сел. Прямо на камни, взмахнув полами, — и серебро брызнуло с ящика веером, раскатившись на десять шагов. А Кот в верхней точке прыжка снял с воздуха одну, одну-единственную монету, упал на все четыре лапы без звука — жидкость умеет падать бесшумно — и удалился под трибуны уже шагом: неспешным, хозяйским шагом мастера, закрывшего смену. Пушистые бока догнали его уже в темноте.

Весь день тут прыгали, дрались, доносили ленты — а лучший номер праздника Кот приберёг на вечер, для пустых скамей и одной меня. Мастер. Публику себе выбирает под настроение.

У водостока он на миг задержался.

Звякнуло.

Для прочих всё выглядело куда проще: наследник высокого дома сел на камни посреди пустого двора — сам, с размаху, без чьей-либо видимой помощи.

— Он споткнулся о воздух, — уважительно сказала Тай. — Одарённый.

— Дух! — ахнули из остатков очереди, и слово пошло по двору, обрастая подробностями уже на второй передаче.

Кессельроде поднялся сам. Отряхнул колени — с таким достоинством, будто сесть на камни и было его намерением, просто никто не понял замысла. Монеты подбирали добровольцы, наперебой и почти все обратно.

— Засчитывается?! — жадно