"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

На выходе из толчеи её всё-таки достал крайний — длинным рывком, на вытянутую руку. И тогда Ним, не сбавляя шага, сунула ему пирог.

Пирог она несла со старта — тот самый, утренний. Никто не спросил зачем, а сама она объяснять не привыкла. Ловец взял. Обеими руками. Ну а как не взять — пирог же. Секунду он стоял посреди поля, держа его, как награду, и смотрел вслед белой ленте.

— Посторонний предмет! — взвыли от западной черты.

— Съедобный, — определил Брек от судейского стола. И, помолчав: — Играем.

— Пирого-о-ом! — простонали с бочек, счастливые. — Ловца — пирогом!

А пирог-то, между прочим, мой. Утренний. Выходит — соучастница. Знать об этом будем только мы с пирогом.

А Ним, похоже, окрылилась своим фокусом с пирогом и позволила себе расслабиться: она решила, что двое оставшихся на прямой её уже не возьмут. Взяли — за десять шагов до черты. Очко Клинку — а провожали её всё равно как победительницу, и пирог ловец, что характерно, так и не вернул.

Потом пошли близнецы — и Айра впервые за день увидела, как веселится Тень.

Они стартовали в разных волнах, но бежали, казалось, один и тот же бег: одинаковый шаг, одинаковый наклон, одинаковое безразличие на лицах. Первый шёл сквозь ярмарочную тесноту, как через собственный двор. Ловцы взяли след, сошлись на нём углом у лотка со сластями — и взяли пустоту: он, не меняя шага, оказался на локоть левее собственной тени, и ловцы прошли сквозь то место, где его уже не было. Вторая тройка попробовала умнее: расступиться и вести. Второй близнец шёл сквозь них, никуда не сворачивая, со скукой человека, идущего к колодцу, — и как-то так выходило, что между ним и каждым ловцом всё время что-нибудь стояло: то стол, то бочка, то двое других ловцов.

Обе ленты легли за черту нетронутыми. Тень у восточной стены не издала ни звука — только выпрямилась, вся разом, не сговариваясь. По здешним меркам это был салют с фейерверком. Айра и сама не поняла, как влилась в это молчаливое одобрение.

Пятым бежал Тевр — недалеко и без обид: ленту с него сняли на двадцатом шаге, он поблагодарил ловцов за работу, отряхнулся и заспешил к своему ящику. Дела не ждали.

— Волна шестая! — объявил распорядитель. — Сол!

Лента легла на плечо — прохладная, скользкая, чужая до дрожи: три года она училась, чтобы на ней ничего не горело и не белело, а тут — вот, нашивай мишень и беги.

Ну здравствуй. Три года я старалась, чтоб меня не приметили в упор, — а ты меня выдаёшь всякому, у кого есть глаза. Удружила, нечего сказать.

За западной чертой разминалась её тройка. Крайний слева был широкий и уже потный. Средний — длинный, прыгучий. А справа, третьей, стояла Тай — и старательно, изо всех сил, смотрела мимо неё, как смотрят мимо давние должники и лучшие подруги.

Ну вот и служба. Обещала поймать — лови. Обещала бежать медленно — бегу. У приличных людей это называется «уговор». У нас с тобой — четверг.

Свисток.

Первые тридцать шагов Айра просто бежала — и на этих тридцати шагах с ней случилось то, чего она никак не ждала на казённом поле при трёх ярусах чужих глаз: ей стало хорошо. Тело месяц ходило скучно, врастяжку, вполсилы — теперь она дала ему волю, всю разом. Отбитое утром колено ныло первые десять шагов, потом стало не до него. Ветер лёг в уши. Камень пошёл под подошвы сам, как когда-то крыши. И поле пошло само: не поле — улица в базарный день, навесы, спины, бочки, щели между ними, и каждую щель она видела издали, как видят приоткрытую дверь. Широкий бросился ей наперерез — она скруглила мимо бочек, не сбавляя, и он промахнулся на два своих шага. Длинный прыгнул — она сложилась под его руку, кожей чуя, где пройдёт ладонь, и ладонь прошла там, где было пусто.

Трибуны взвыли. Лента хлопала за плечом, как крыло.

Справа, шагах в трёх, густела толпа старших — плотная, непроглядная: нырни — и нет тебя. Айра уже брала вправо — привычкой, не решением — и поймала себя на полушаге.

Тихо. Тихо, дура. В толпу нельзя: в толпе работают, а ты гуляешь. Не так хорошо и не так умно. Посредственность бегает хуже. Посредственности везёт... вот сюда, например.

Она «оступилась» — коротко, на глазах у всех, потеряв два шага из своего запаса, — и дальше побежала правильно: тяжелее, отчаяннее, с той старательной, некрасивой прытью, за которую трибуны любят маленьких. До западной черты оставалось шагов сорок. Тройка перестроилась: широкий и длинный шли загоном, беря её в клещи и почти не догоняя.

Ловили не они. Ловила Тай — и Айра, даже играя ужас, успела оценить, как подруга работает поле: без суеты, наперехват, по чистому краю, по дуге, которая одна из всех дуг вела не туда, где Айра была, а туда, где Айра будет. Плац орал. Черта белела впереди — уже видная в мелочах, в каждой выбоине.

До черты оставалось два шага — те самые, про которые старший сказал: «вот там страшно».

На этих двух шагах её и взяли.

Тай пришла сбоку — жаром вперёд себя, волной, о которой Айра знала кожей раньше, чем та дошла, — и сгребла её поперёк, мягче, чем это выглядело с трибун, а выглядело это, судя по звуку сверху, великолепно. Обе покатились. Лента ушла с плеча одним белым росчерком — Тай сняла её в перекате, чисто, как берут птицу с ветки.

Над полем встал тот особый рёв, в котором жалость и восторг неразличимы. Очко Клинку. Пойманную — жалеют. Айра сидела на камне, дышала, как загнанная, — наполовину честно, — и слушала, как три яруса чужих людей стонут от сочувствия к бедной, отчаянной, почти добежавшей девочке из Тени.

Жалеют. Всем плацем. Забудут к ужину. Всё по науке.

Тай нависла над ней, сияя, с лентой в кулаке, и протянула свободную руку — рывком поставила на ноги, легко, как ставят табурет.

— Это служба, — сообщила она с достоинством. И тише, только для двоих: — Ты сдержала слово. Бежала медленно.

— Изумительно медленно.

— Мне понравилось то место, где ты споткнулась. — Тай прищурилась. — Очень было похоже на правду.

— Это и была правда.

— Вот