Стать хищной птицей - Кира Брайан

на Щегла. – Возьми руку, не будь букой. Мы остались с тобой вдвоем против Огинского, а значит, должны держаться друг друга, как и прошлой ночью. – Щегол сам взял Сороку за руку и заглянул ей в глаза. – Я не отпущу тебя, слышишь? Пока мы бежали, я тебя не отпускал и вот теперь тоже не отпущу.

Сорока ничего не ответила, но и не стала цепляться за дверной косяк, чтобы остаться в комнате против воли Щегла. Возможно, она поверила этому сомнительному обещанию, а возможно, решила не перечить решительному настрою Щегла, который сейчас был не намерен отступать от своего решения достать Сороку из печали и скорби. Он хотел посвятить целый день тому, чтобы Сорока пришла в себя, занимаясь любимыми делами, но поймал себя на мысли, что не знает ничего, что она любит, кроме «Сплина» и ножа-бабочки. Стало досадно, но в то же время жутко интересно.

– Что приготовить? – Щегол открыл холодильник, но там была лишь пачка молока и сливочное масло. – Что ты любишь?

– Корректнее будет спросить, что у нас есть. – Она тоскливо подперла щеку рукой.

– Нет. Я спрашиваю, что ты любишь. – Щегол наставил на нее ложку. – Отвечай.

Сорока задержала взгляд на Щегле, а потом шумно выдохнула и уткнулась носом в крышку стола. Имеют ли значение ее предпочтения, когда главным желанием остается выжить? Имеет ли значение она сама, когда вокруг – смерти?

– Я не знаю.

– Ну как так. – Щегол сел напротив нее и положил подбородок на руки. – Например, я люблю гренки с омлетом. Помню, когда в детстве я болел и не шел в школу, то мама каждый раз готовила их на завтрак. – Щегол коснулся пальцем локона светлых волос. – Что хочешь ты? Приготовлю что угодно.

– Гречку. – Сорока улыбнулась и спрятала нос в сгибе локтя. – Ласточка часто варила гречку, когда мы жили в здании.

– Будет гречка! – Щегол радостно подскочил с места, потому что гречки в Гнезде было полно.

Глухарь запасался крупами вдоволь и покупал их целыми мешками, чтобы хватало дольше. Пусть у Сороки и специфические предпочтения по любимой еде, но, если это доставит ей хоть немного радости, Щегол сделает. В конце концов, кто-то любит и теплое молоко с пенкой. Пока кастрюля с гречкой кипела, Щегол снова сел перед Сорокой.

– Расскажи мне что-нибудь еще, что тебе нравится.

– Что за глупости, – фыркнула Сорока. – Не надо носиться со мной, как с ребенком.

– Не обязательно быть ребенком, чтобы делать то, что тебе нравится. – Щегол наклонил голову набок. – Я хочу, чтобы сегодня день прошел спокойно. Чтобы ты поняла, что плохие дни есть, но они проходят. А еще, – он осекся, а после продолжил: – я хочу узнать тебя. Узнать, кто ты на самом деле.

– Хорошо. – Сорока поджала губы. – Узнаешь, но только если у тебя не сгорит гречка.

Щегол радостно кивнул и подбежал, чтобы перемешать крупу в кастрюле. На дне еще была вода, но буквально с минуты на минуту она могла выкипеть, а вся гречка сгореть.

– Как твои раны? – Сорока приподнялась из-за стола.

– Что? Какие раны?

– Вчера, когда мы убегали от Огинского, ты сильно поцарапался. Я видела. Ты обработал?

– Нет, я даже забыл об этом. – Щегол провел рукой по торсу, чувствуя, как саднят увечья.

– Ну и придурок. Пойдет заражение, и опухнет все. Вот сдохнешь, и что мне с этим делать? – Она подошла к шкафчику на кухне и достала бутылек и вату. – Выключай гречку и иди сюда.

Щегол послушно сел на шаткую табуретку и посмотрел на Сороку. На нахмурила светлые брови, пока открывала перекись, а потом удивленно посмотрела на Щегла.

– Ну и чего ты уселся? Я тебя поить, что ли, буду этим? Раздевайся.

– Слушаюсь. – Щегол снял кофту и поежился от холода. – Надо потом печь затопить. – Он улыбнулся Сороке.

Вчера он знатно проехался животом по холодной земле и теперь от груди до пупка простирались мелкие царапины, которые уже успели начать заживать. Только вот из-за грязи они воспалились и сильно болели, мешая Щеглу нормально двигаться. Вчера он не придал этому значения, потому что думал, что умрет скорее от пули Огинского, чем от заражения. Но теперь понимал, что следовало бы все обработать.

– А что лицо такое довольное? – Сорока села на корточки перед Щеглом.

– Мне приятно, что ты заботишься обо мне.

– Еще чего удумал… – Сорока цокнула языком. – Просто не хочу, чтобы ты помер. – Она смочила ватку перекисью. – И не вопи только от такой заботы.

Сорока хоть и выставила снова свои иголки во все стороны, но все равно старалась протирать царапины Щегла очень бережно. Перекись шипела и щипала, но боли Щегол не чувствовал. Чувствовал только, что где-то внутри ему становится очень тепло. Какая глупость… а стало так горячо и приятно. Сорока волнуется за него, заботится о нем, она здесь, и она делает шаги навстречу. Щеглу снова захотелось ее обнять. Прижать к себе и молчаливо отблагодарить за то, что она есть, за то, что подпускает его все ближе к себе. Прикоснуться бы к ней не ради утешения, а просто потому, что хочется. Провести бы рукой по щеке и сказать, какая она удивительная. Сделать хоть что-то, чтобы Сорока поняла, как много значит для него. Щегол дотронулся до ее руки, которая обрабатывала его раны. Сорока удивленно подняла взгляд на Щегла.

– Спасибо. – Он не смог сказать ничего больше, чтобы не спугнуть ее.

– Говно вопрос. – Сорока улыбнулась и опустила взгляд. – Вечером сам обработаешь, чтобы не загноилось. – Ты на гитаре играть умеешь? – спросила она.

– Не умею, а что?

– Я, к сожалению, тоже. – Она опустила голову на руки и вздохнула. – Глухарь в детстве часто играл мне на гитаре. Я раньше даже подпевать пыталась, но голоса у меня нет, а песенки его слушать мне нравилось.

– Давай вечером на магнитофоне послушаем? Это, конечно, не гитара, но все равно.

– Давай. Только больше ни ты, ни я петь не будем. Это ужасно. – Она рассмеялась.

* * *

Ласточка возвращалась в здание с пачкой сигарет для Сокола и банкой консервов. Жизнь здесь была так привычна, словно они не сбежали отсюда двенадцать лет назад, а просто уснули на пару часов и проснулись там же. Каменные стены, спальные мешки и котелок, в котором Ласточка готовила на двоих. Двенадцать лет назад осенью они ушли из здания и обрели дом, а теперь, опять осенью, они снова выживают в заброшенной постройке. Совсем скоро наступит зима, но в этот раз она не пугала, а скорее радовала. Ведь если зима настанет, значит, они дожили