Стать хищной птицей - Кира Брайан

дни, но этого было недостаточно, чтобы губы Ласточки хотя бы содрогнулись в улыбке. Она устало подошла к Соколу и уткнулась лбом ему в грудь. Она редко позволяла себе прикасаться к нему. В такие моменты Ласточка точно не могла его ненавидеть. Так она рисковала расплакаться ему в плечо и рассказать обо всем, что болит у нее на душе. Этого делать было нельзя. Если она расскажет Соколу все это, то он поймет, как ей плохо, как она устала и как сильно скучает по брату. Сокол поймет, что Ласточке до ужаса больно смотреть на его лицо и осознавать, что все могло сложиться иначе. Сокол поймет, что ей до ужаса больно находиться рядом с ним, но она не может иначе.

– Пойдем в лес? – Сокол погладил ее по темным волосам. – На далекую поляну. Там ты можешь выплеснуть на мне всю свою злость. Можешь кричать и бить со всей мочи, пока тебе не станет легче. – Сокол заглянул в ее глаза-стекляшки. – Ты говори, если тебе это нужно. Я всегда рядом.

– Пошли. Прямо сейчас.

Сокол накинул куртку на плечи, и они с Ласточкой вышли из домика. Там, на далекой поляне им станет легче. Ласточке от того, что Сокол узнает, как она зла на него. А Соколу от того, что Ласточка согласилась провести время с ним наедине. Они уходили прочь от домика быстрым шагом, не оборачиваясь, чтобы никто не передумал. Через минуту они перешли на бег и скрылись между широких сосновых стволов.

– Он так и не посмотрел на наши рисунки. – Сорока вздохнула и отпрянула от окна. – Они опять куда-то ушли и оставили меня одну.

– Милая, у них сейчас тяжелое время. Я уверен, что скоро все наладится. – Георгий Васильевич подошел к Сороке. – И ты не одна. У тебя есть я и Чапа. В этом домике ты никогда не окажешься одна.

Глава 31

Гнездо

…Пусть разрушатся наши скорлупы, геометрия жизни земной, – оглянись, поцелуй меня в губы, дай мне руку, останься со мной. А когда мы друг друга покинем, ты на крыльях своих унеси только пар, только белое в синем, голубое и белое в си…

Борис Рыжий. Над домами

Нужно было выбираться из этой ямы для погребения. Но как ни пытайся карабкаться вверх, все равно возвращаешься на исходную точку, скатываясь по влажной земле. Бегом или ухватываясь за скользкие корни, но в конце концов, все равно остаешься в луже смотреть на солнце, которое еще так далеко. Следовало бы остановиться, перевести дух, а после броситься вперед с новыми силами, с уверенностью на удачный исход. Но как же тяжело взять паузу, когда за спиной клацают зубы охотничьих псов, что наконец-то поймали свою добычу. Щегол сидел на полу у комнаты Сороки и, припав щекой к двери, умолял ее выйти.

– Сорока. – Он водил пальцами по резному узору. – Выходи. Уже два часа дня. Пора вставать. – Щегол ударился лбом в дверь и прикрыл глаза. – Пожалуйста, выходи. Я знаю, что тебе тяжело, но прошу тебя, не запирайся.

Тишина. Щегол был уверен, что она проснулась по меньшей мере час назад, потому что он барабанил под дверью уже давно. Но Сорока не выходила, боясь столкнуться с реальностью. В этой реальности не осталось никого, в этой реальности она одна, как и во всех своих кошмарах. В этой реальности на них охотится тот, кто уже убил двоих из Птиц. Как бы сильно Щегол ни хотел помочь, но заставить Сороку поверить в то, что он никуда не денется, было сложно. Глухарь тоже обещал ей быть рядом, но состав Птиц изменяется по воле судьбы, и никакие клятвы не заставят ее пересмотреть свой выбор. Щегол отпрянул от холодной двери и спустился вниз. У него тоже не осталось никого, кроме Сороки, и жить в Гнезде по разным полюсам, словно друг друга не существует, было просто невозможно.

Пусть сегодня они не сделают ничего полезного. Пусть проведут целый день в Гнезде. Но если это время поможет восстановить силы и после они вернутся полными решимости, то один день не сыграет роли. Щегол бегом спустился по лестнице и, прихватив магнитофон, вернулся под дверь Сороки. Наспех вставив в него нужную кассету, Щегол сделал шаг назад, чтобы его не убило дверью.

– «Я отключил телефон, завел на восемь будильник»[10]. – Щегол постарался петь как следует, но выходило не слишком хорошо.

Хоть эту песню они и слушали почти каждый раз, как Сороке попадал в руки магнитофон, но слова все еще путались на языке, а голос скакал по нотам, словно воробей по забору. Щегол мог бы сломать дверь в комнату, но вспоминая разговор с Глухарем о том, что для Сороки ее комната – это ее душа, он решил не врываться туда силой, а дождаться, когда его впустят добровольно.

– Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи! – Щегол кричал так, чтобы Сороку разозлило его пение и она вышла хотя бы ради того, чтобы заткнуть ему рот.

Маневр не сработал, и Щегол снова сел на пол, потому что надрываться на весь альбом он был точно не готов. Этот позор он прибережет на черный день. И пусть последние их дни все окрашены в черный, Щегол был уверен, что еще не все потеряно и могут настать дни еще темнее. Песня переключилась на ту, которую Сорока не слишком любила, и поэтому Щегол просто вытащил кассету, чтобы не тратить батарейки попусту. Он опустил голову, опираясь подбородком о магнитофон, и прикрыл глаза. Просиживать целый день у двери он не мог, и надо было хотя бы приготовить завтрак, который уже плавно перетек в обед и вскоре намеревался стать ужином. Надо было наколоть дров, пока погода стояла не слишком дождливая и морозная, ведь через месяц уже ударят морозы, а готовых дров хватит разве что до декабря.

– Это было ужасно.

Дверь скрипнула и из-за нее показалась Сорока.

– Я знаю. – Щегол не понимал, почему радуется появлению Сороки так сильно, словно все его желания исполнились и Гнездо снова полно Птицами. – Выбирайся из комнаты. – Он вскочил на ноги и подбежал к Сороке, чтобы она снова не заперлась. – Сегодня устроим себе выходной, будем делать, что твоей душе угодно. А завтра, когда соберемся с силами, будем воевать пуще прежнего.

– Моей душе угодно запереть эту дверь и не слушать больше твой вой.

– Пошли вниз. – Щегол протянул ей руку, но Сорока лишь недоверчиво посмотрела