Стать хищной птицей - Кира Брайан

до нее. Каждый день, даже самый ужасный, напоминал о том, что они все еще живы. Ласточка все чаще начала задумываться, что то, как они выжили за все эти годы, можно называть настоящим чудом. Сокол уже два раза должен был погибнуть, если не считать раннего детства и побоев в детском доме. Зная все это, было так радостно видеть, что он рядом и он дышит. Уже далеко не ребенок, а скорее ворчливый мужик, который может запросто извести своим молчанием. Но это не такая уж и большая цена.

Ласточка не успела подняться на второй этаж здания, как ее телефон завибрировал из-за сообщения от Щегла. Она зарекалась не связываться с ним, не принимать звонков, не читать сообщений и не искать встречи. Это все можно было бы оправдать тем, что Ласточка испытывала к нему симпатию. Но как оправдать то, что он помогал ей уходить от реальности? Благодаря ему она пряталась, представляла себя той, кого больше не существует. Но он однажды сам сказал, что выберет горькую правду, нежели спрячется за завесой лжи. С самого начала было слишком глупо искать в Щегле кого-то другого, того, кого теперь не существует. За счет этих поисков Ласточка окончательно потеряла связь с настоящим миром и решила спасать не Щегла, а того, кто не смог спастись уже много лет назад. Ласточка мельком взглянула на текст сообщения, но не смогла не прочесть его полностью после первых слов.

«Вчера убили Глухаря. Это Огинский. Он сын Гурова. И он продолжает свою охоту. Надеюсь, вы знаете, что с этим делать. Потому что мы – нет».

Ласточка несколько раз вчитывалась в одни и те же слова, прогоняла их по кругу, и никак не могла заставить себя поверить в то, что это правда. Глухаря убили. Ей стали абсолютно безразличны остальные слова, потому что первые три слова без перерыва звенели в голове. Убили Глухаря. Когда Ласточка уходила из Гнезда вслед за Соколом, то была спокойна за Сороку, ведь та остается с Глухарем. Еще с самого детства они прекрасно ладили и создавали картинку нормальной семьи. Теперь все потеряно. Теперь разрушена еще одна деталь, которая позволяла поверить в то, что еще есть выход. Потеря Сизого, побег из Гнезда и смерть Глухаря – три фактора, которые разворачивали все на сто восемьдесят градусов и заставляли молниеносно менять план действий. И вот снова нужно думать быстро. Что, если следующий этап станет решающим? Что, если после него будет уже бесполезно что-то менять?

Пусть это эгоистично, пусть глупо и инфантильно, но единственное, о чем мечтала Ласточка уже более десяти лет, так это о тишине и спокойствии. И пусть они с Соколом не созданы для тихой и мирной жизни как у людей, но даже уютный быт без смертей в сыром здании стал бы для нее лучшим подарком. Она готова была возвращаться в эти холодные стены со спальными мешками и помятым котелком, если Сокол будет ждать ее там. Ласточка вбежала вверх по лестнице. Сокол сидел на корточках перед импровизированным кострищем и стругал ножом щепки для костра.

– Глухарь мертв. – Ласточка положила покупки на пол. – Виноват во всем этом Огинский. Он же сын Гурова.

Сокол замер, задержав нож в воздухе. Словно мыльная пленка спала с лица, и теперь стало ясно все. Каждое слово и действие Огинского вставали поперек горла, и Сокол списывал это на свою паранойю. Он впервые решил попытаться противиться этому чувству и оказался в числе проигравших. Сил, чтобы рвать и метать, у Сокола не осталось. Все, что было, – злость на самого себя и недоумение. Снова он оступился, снова не успел вовремя разгадать загадку и заплатил за это чужой жизнью. Шансов на еще одну ошибку не было. Теперь нужно действовать четко и ровно. Слишком много людей пало не в своей войне. Хоть картинка и стала проясняться, но до сих пор было не ясно, зачем Огинский так рьяно старался быть белым и пушистым котенком, когда под этой шкуркой скрывался ядовитый паразит.

– Откуда информация? – Сокол нахмурился.

– Тебе не понравится мой ответ, но будь уверен, источник достоверный.

– Щегол. – Он усмехнулся. – Так, значит, это недоделанный участковый – выродок Гурова. Он же совсем сопляк… как? Как это возможно? Я даже сомневаюсь, что он пистолет сможет в руки взять. – Сокол сжал зубы до скрипа. – Идем до Красикова. Это он нам свинью подложил. Уж надеюсь, что не специально.

Ласточка кивнула. Сокол был прав. Как Красиков, зная ненависть Сокола к Гурову, мог поставить на свой пост его сынка? Сокол с самого начала был прав, осторожничая с Огинским. Возможно, из-за своего чутья, а возможно, из-за почти неуловимой схожести Гурова и Огинского повадками, внешностью, манерой речи. У обоих был точеный профиль, светлые волосы и слишком миловидная внешность для таких тварей. Но если не знать наверняка, то догадаться об их кровной связи было почти невозможно. Может быть, если бы у Сокола остались четкие воспоминания о Гурове в молодости, то он бы с первых секунд разгадал эту головоломку. Однако перед глазами мелькал лишь старый сухой мужчина, который предпочел смерть от руки Сокола, нежели долгую жизнь на свободе. Даже после смерти Гуров умудрился насолить Птицам, оставив после себя потомство. Ласточку настораживало спокойствие Сокола, ведь узнай он о таком пару лет назад, так тут же устроил бы бурю, как тогда, в Гнезде. Неужели предательство Ласточки и вправду надломило в нем что-то?

С уходом из Гнезда пришлось заново привыкать к прогулкам. Сложнее всего было не идти пешком до нужного места, а сохранять невозмутимое выражение лица в абсолютной тишине. Разве это похоже на людей, что прожили бок о бок почти двадцать лет? Они словно стояли за стеклом и смотрели друг на друга, ожидая, кто первый разрушит это стекло, а в кого полетят осколки. Так, кроме тишины и присутствия в жизни друг друга, больше не осталось ничего. Ведь кто бы ни решился сделать шаг навстречу, боль он причинит второму. Сокол ценил молчание родного человека сильнее слов поддержки от любого другого, а Ласточка выбирала живое напоминание о прошлом вместо кромешного одиночества.

Дом Красикова находился не так далеко от здания, всего в двадцати минутах ходьбы. С Романом Ивановичем они не виделись больше года с момента его выхода на пенсию. Сокол уже начал сомневаться, не окажется ли Красиков волком в овечьей шкуре, что долгое время ждал, как бы испортить жизнь Соколу. Отбиваясь от слепой паранойи, Сокол остановился у подъезда, доставая