Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Задыхаясь в угаре порохового дыма, я слышал вопли раненых.

– Вперед! – увлекал нас Пестель.

Из темных залов отстреливались дворцовые гренадеры фон Моллера. Мы ломились дальше через грохот выстрелов. Наконец попали в императорскую спальню и увидели громадную кровать.

Балдахин над постелью еще покачивался.

– Но их здесь нету, – отчаялся Бестужев.

Полковник Мишин запустил руку под одеяло:

– Еще теплая. Царек с дрянью своей только что грели друг друга…

Мои спутники буквально бесновались, срывая гардины и переворачивая сонетки и козетки, словно августейшая чета могла прятаться под ними…

– Где этот самозванец Николка Палкин? – кричали они. – Где его сумасшедшая женушка? Куда они делись?

Затем они приволокли генерал-адъютанта Левашов, а и началось его зверское избиение.

– Где Николай? Где пруссачка? Куда они делись?

Пестель тяжеленным ботфортом наступил прямо на лицо Левашова:

– Или ты скажешь, где потаенная дверь, или…

– Вот она! – показал придворный генерал на внешне не отличимую от прочих резную панель. И его тут же застрелили.

Потаенная дверь вела в уборную, где стояли фарфоровые клозеты и обширные медные ванны с большой пузатой колонкой – даже в домах весьма знатных людей, как отмечу, в моем Нижнем Новгороде подобной роскоши и близко не было…

Лунный свет падал через узкое окно, осветив две фигуры.

Император, держа шпагу, даже не шелохнулся. Полураздетая Александра пошла прямо на Пестеля:

– Убейте меня! Только не трогайте несчастного Николя…

В руке Драгутинова блеснула сабля, и лезвие рассекло лицо храброй женщины. Она мужественно приняла смерть, своим телом закрывая супруга. Не раз и не два взвились клинки над телом покойной монархини…

Император стоял, внешне ко всему безучастный.

– Отрекись! – орали заговорщики. – На колени перед Россией!

– Я все равно умру, но умру вашим императором! – равнодушно произнес он, взирая на тело супруги.

– Бей! – раздался клич, и выпалила дюжина пистолетов.

– Россия свободна! – возвестил Каховский. – Открыть окно…

Беззаветно храбрый и столь же жестокий поручик взял мертвого императора за ноги, труп полетел в окно. Развеваясь юбками и волосами, следом за ним закувыркалась и покойная императрица.

– Мать их всех в поднебесную! – закричали мятежники и я с ними. С улицы громыхнули пушки, возвещая, что император низложен.

Мы вышли на Дворцовую под свет занимающегося утра. Петербург просыпался, встревоженный этой вестью, обыватели сбегались на площадь. Толпа волновалась. Одни кричали:

– За Константина и жену его – царицу Конституцию!

Другие:

– Хотим императором молодого Михаила!

Внимание мое привлекла сцена: известный поэт Пушкин смущенно улыбался в объятиях крепко выпивших Пущина и Кюхельбекера.

– Ты наш! Ты наш! – твердили оба, причем Кюхельбекер размахивал разряженным пистолетом. Я не был с ними лично знаком, хотя, конечно, видел их прежде.

Пушкин прочел какие-то свои стихи – увы, я забыл их… При этом собралась небольшая толпа, слушавшая речи наших служителей муз.

Вниманием всех завладел Бестужев-Марлинский. Забравшись на бочку, он произносил настоящий манифест, что-то толкуя о пользе революции, о конституции и о том, что «нет сомнения, что в России все пойдет хорошо».

– Мы полагаем, что пора вернутся к древнему русскому народоправству! Ведь, как мы помним, даже святому князю Александру Невскому вече вольного Новгорода указало путь. Мы желаем, чтобы не было личного культа, идолопоклонства, чтобы каждый русский выпрямился и больше ни перед кем не ползал. Мы хотим, чтобы закончилась эра барства и слабых людей…

– Вы желаете сделать Россию республикой на французский манер?! – изумился Пушкин.

– Не думали пока об этом, – высказался в ответ молчавший дотоле Мишин. – Но моя цель проще: я хотел выпустить кровь из мерзавца царя, называвшего мой полк и моих товарищей свиньями… Господь сподобил мне это совершить!

(Впоследствии мне довелось читать секретный отчет о предшествующих событиях, где полицейские агенты говорили о возросшем авторитете Драгутинова и Пестеля, о том, что республиканские идеи имеют быстрое распространение в обществе и радикально настроенные офицеры готовы примкнуть к самым ярым карбонариям, дабы дворцовый переворот, задуманный Милорадовичем и Ольденбургами, использовать в целях создания Российской республики.)

Поодаль солдаты под руководством двух прапорщиков избивали штаб-офицера – я узнал Артамона Муравьева…

– Покайся хоть напоследок, клятвопреступник! – воскликнул молодой улан с гнусными крысиными усиками. – Ты нарушил присягу нашему Союзу, из-за тебя сбежал Михаил с семейкой!

– Я присягал, да! Святой вольности, а не шайке убийц и выродков! – прохрипел мужественный полковник, сплевывая кровь. – Вы сами клятвопреступники, вы и ваш мордатый немчик!

Выстрел оборвал его речь…

– Делом надо заниматься, братья, – произнес Драгутинов, пряча в ольстру дымящийся пистолет.

– Гвардейский батальон прибыл?

– Да. Артиллеристы выкатывают пушки из арсенала, – сообщил один из офицеров, отбрасывая окровавленную перчатку.

– Надеюсь, у оставшихся хватит ума сдаться…

Прибежал какой-то пехотный поручик и доложил, что командующий конногвардейцами граф Орлов и петербургский губернатор Закревский вытащены на улицы из кроватей и расстреляны на порогах своих домов:

– Их жены плачут! Рвут на себе волосы…

– Солдаты твои где? – осведомился Пестель.

– Дома генералов грабить остались да девок дворовых сильничать… – неодобрительно бросил офицер, судя по грубому немолодому лицу, выслужившийся из солдат (при Александре Неудачливом в конце царствования много солдат производилось, ибо не хватало офицерских чинов в службе). А потом добавил: – Казаки Ольденбургов поймали у самого австрийского посольства… Жаль, Трубецкого-предателя не взяли – успел туда забежать.

– Так и надо, – ответил Пестель. – Братьев Ольденбургов тащите в казарму Гвардейского экипажа! Насадим на штыки этих зазнавшихся франтов, пожелавших быть царями на Руси. Всех перебьем! И до Трубецкого доберемся…

По Невскому двигался, маршируя, полковой оркестр – кажется, Семеновцев.

Неумело и не попадая в такт, они играли «Марсельезу». Многие начали подпевать на галльском:

Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrivé…

Потом кто-то подхватил и на русском:

Вперед, сыны Отечества…

Настал день славы!

– Наверно, теперь эта прекрасная песня и будет гимном России-матушки, – произнес какой-то напудренный щеголь в пенсне.

Мне было не до того. Я оперся о фонарный столб и безучастно смотрел, как на обледенелой мостовой в страшных муках помирает генерал Милорадович. Вокруг него бегал князь Оболенский, время от времени тыча в него штыком.

– Застрелите его уже, корнет! – сказал я, испытывая жалость к достойному воителю.

– Сам подохнет! – отвечал мне Оболенский…

Придя в себя, я начал сознавать, что свершилось на моих глазах и в чем я участвовал…

Вот тогда я зарыдал. Какой-то драгун дал мне выпить из фляжки водки…

Иван Борисович Васильчиков, «Исповедь бывшего мятежника».

Очерки Второй Русской Смуты, т. 1, 1878 год. Издание Русского исторического общества имени Е. И. В.