Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

отрывок из письма другой сестры, великая княгиня Екатерина Павловна писала в те дни своему брату: «Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет! Но я предоставляю вам судить о положении вещей в стране, главу которой презирают».

И того не бояться, что среди темного люда идет слух, будто Наполеон убил настоящего царя еще в Тильзите секретным образом, подменив его неким жидом – оттого, дескать, проиграна война и губернии потеряны.

«Не бойтесь!» Вот стукнет в голову семинаристу или корнету что и выпалит в упор. Или мастеровой выкрикнет: «Бей яво, анчихристова сына, робяты!», и пойдет замятня…

Он, что ли, хотел этой войны? Да нет – вся эта раззолоченная сволочь! Одни боялись Робеспьера на коне, как кто-то сказал о Бонапарте, другие злились, что больше не выходит торговать с Англией хлебом и пенькой! Или он устроил, что русская армия своими ворами-интендантами была раздета, разута и обречена на муки голода? Солдаты и офицеры грабили свое и чужое население, беспощадные и постоянные расстрелы грабителей не производили никакого впечатления. «Если наши крестьяне начнут драться с нашими солдатами (а я этого жду), – писал московский губернатор, этот шут Растопчин, – то мы накануне мятежа, который непременно распространится на соседние губернии, где раненые, беглые и новонабранные полки также производят неурядицу». Среди начальников шли, как всегда, невероятные интриги, и Александр должен был держать при генералах своих соглядатаев: за Барклаем наблюдал Ермолов, за Кутузовым – Беннигсен, за Багратионом – Сен-При, за Чичаговым – Чернышев, а так как Багратион считал Сен-При чуть ли не за наполеоновского шпиона, то он в свою очередь окружил его своими шпионами.

…Когда Наполеон внезапно вместе с австрияками повернул на турок, у многих зародилась надежда – на Востоке можно воевать годами. А когда удача стала ему изменять – Константинополь не был взят, а армия австрияков наполовину вымерла от холеры – пошли даже разговоры, что-де разбойник напоролся на собственный нож… Лихорадочно запасали порох и амуницию (куда только все девалось?), набирали новых рекрутов и строили лагерь на Двине. Робко надеялись: ладно там Эйлау и Ауэрштадт, но у себя дома мы-то вломим, ох и вломим! Глупые надежды, рассеявшиеся с дымом первых боев!

Смоленск. Солдаты, умирающие от тяжелых ран, гниющие заживо, перевязанные вместо бинтов сеном и бумагой из разграбленных архивов… Рекруты, гибнущие, как мухи, под картечью, мрущие от голода и поноса… В Тарусском ополчении, например, из тысячи ушедших вернулись меньше сотни.

Истребленный Дрисский лагерь – этот «Грааль победы», как думал не только разработчик плана Пфуль, но и начальник штаба Волконский, воистину баба! Как там поют в срамной антимонархической песенке: «Князь Волконский, баба – начальником штаба!»… Да и в самом деле, укрепления, прикрытые рекой, – попробуй возьми! Но французы пересекли обмелевшую Двину вброд и обошли лагерь с обеих сторон, так что люнеты и редуты оказались обращены афедроном к неприятелю. Одно добро – фон Пфуля, чертова немчика, там затоптали, как зайца, бегущие уланы…

Синявинские высоты, где корпус Витгенштейна и гвардия были разбиты вместе с бежавшими из Дрисской мышеловки полками и бригадами, но даже среди трупов Витгенштейн бранился с де Толли…

…И позорный мир. Милостивый мир. Оттого, может, еще более позорный…

Со смехом Бонапарт рассказывал, как прусский король, чью страну Александр спас от полного растаптывания еще недавно, согласился присоединится к походу против России, прося у Наполеона в случае успешной войны отдать Пруссии Курляндию, Лифляндию и Эстляндию.

«“Русские провинции? – сказал я ему, – поведал Наполеон. – А как же клятвы на могиле Фридриха Великого?” И вот что услышал в ответ: “Я готов делом загладить свой недостойный союз с потомками Чингисхана!” Так он охарактеризовал вас, брат мой Александр. Впрочем, довольно о Пруссии: vilain roi, vilaine nation, vilaine armee – дрянной король, дрянная нация, дрянная армия. Лучше поговорим о Польше…»

И поговорили… Хорошо поговорили! Бонапарт отобрал у России лишь половину того, что просили ляхи: половину Западного края, Волынь, Виленские и Ковенские земли, запад Подолии до Житомира. А еще пресловутую Курляндию…

И Александр подписал мир с Речью Посполитой, вернув ей, что было особо подчеркнуто, знамена и инсигнии короны.

– Я же вам вернул, брат мой, – пояснил Наполеон по этому поводу.

А еще право досмотра всех судов для вящего соблюдения континентальной блокады! Люди из французского посольства бродили в портах Архангельска, Петербурга и Риги как у себя дома…

Триумфально возвращаясь в Париж, в Варшаве Корсиканец провозгласил себя императором Востока и Запада, главою европейским, защитником веры христианской. Лучше бы сразу maitre de l'univers – владыкой вселенной – хихикали в осмелевших салонах Петербурга.

Вот уже скоро семь лет минуло…

Александр ощущал, как дико устал, словно загнанная лошадь, которая не понимает, за что ее мучают, и у которой, несмотря на жестокий кнут, нет больше сил идти вперед. Он устал жить. Жизнь опустела. Все человеческое рушилось. Жизнь лежала перед ним печальными развалинами. Царем в ней ему было делать уже нечего. Он думал отречься и уйти… Но куда уйти, как?.. Куда же денется он, бедный самодержец всероссийский? Принять постриг разве?!

– Ваше императорское величество, к вам князь Багратион со срочным докладом! – сообщил флигель-адъютант Воейков.

Александр чуть нахмурился, вспоминая…

Генерал от инфантерии Петр Иванович Багратион в битве под Смоленском был основательно контужен и поцарапан осколками. Лежа в госпитале, он узнал о подписании Псковского мира. Это известие потрясло полководца до глубины души. Несколько дней он находился в бреду со словами: «Боже! Спаси Отечество!» Полгода лечился, потом снова болел, а затем был выпихнут в отпуск, где сейчас и пребывал…

Еще вспомнился донос о скандале в Ставке:

– Ты немец!.. – кричал Багратион на Барклая. – Тебе все русское нипочем!..

– А ты дурак! – кричал Барклай в ответ. – И сам не знаешь, почему ты считаешь себя коренным русским!

Итак, князь Багратион. Безместный генерал уменьшенной в числе армии, откуда дезертировали не одни лишь солдаты, но и офицеры, он имел проживание в Твери, где проводил время с… – Александр сморщился – …с его сестрой, великой княжной Анной Павловной, своей давней хорошей знакомой.

Неприятное чувство кольнуло монарха: он хорошо, слишком хорошо знал сестру, чтобы верить, будто они с князем ограничивались кофием и беседами… Теперь вот Багратион прибыл в столицу – во дворец. Неужто осмелится просить руки августейшей особы?!

– По какому поводу сей господин явился?

– Он утверждает, что имеет сообщить нечто чрезвычайной важности.

– Пусть подаст доклад в установленной форме! – зло фыркнул царь.

Выйдя, Воейков, однако, быстро вернулся.

– Ваше императорское величество, – голос «флигеля» дрогнул, – он говорит, что дело… о жизни вашего