Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Даже в этом странном, исказившемся мире.

– Да, люди… И вспомни, сколько нас было вначале – там, в Трилесах?

– Четверо.

– А через день – уже тысяча!

И вышедший из кустов мрачный гость подтвердил:

– Будет больше. Намного больше!

– Уверен? – прищурился поручик, рассматривая нож в его руке.

– Раньше легче было уйти в СЗЧ. А последний год закрутили гайки. Охраняют, как в тюрьме, бьют до смерти, если ловят… Значит, теперь один выбор!

– Какой?

– Или на «мясо»… Или так!

И загорелые руки вздрогнули, оттирая красные пятна:

– Пацанам есть за что поквитаться!

А другой, седоватый, приоткрыл рот, наверное, собираясь что-то добавить. Но лишь кивнул, стиснув зубы – так, что шрам перекосило на щеке. На пальцах его тоже угадывались свежие пятна. И на трофейном карабине…

Ветер шуршал листвой. Переговаривались на дороге дезертиры – кажется, они пытались завести полицейские возки.

А два старых товарища молчали, обдумывая.

– Когда? – негромко спросил поручик.

– Немедленно, – ответил командир пятой роты. – Это как лучина возле сухих дров!

– И много… «дров»?

– Сперва поднимем учебку и пару бригад.

– У нас там кореша, – уточнил дезертир с ножом.

– Порядочный ресурс. С которым можно нанести главный удар.

– И куда?

Они уставились друг на друга. Пока жесткая усмешка опять не тронула губы Анастаса:

– В самое сердце – на столицу!

Поручик опустил веки. Слишком многое всплыло из памяти: тела в разорванных шинелях и тающий красный снег…

– Думаешь… в этот раз получится?

– А как по-твоему? Ведь не зря Вселенная нас свела через столько лет.

– Через сколько?

– Неважно, Миша. Главное, опять на том же месте!

«И тюрьма должна рухнуть…»

Что-то хрустнуло в кустах.

Оба оглянулись. Но это были всего лишь «крестники» Михаила – освобожденные им беглецы.

– Твои?

– Мои, – кивнул он, всматриваясь в растерянные физиономии.

Не сбежали, не оставили его, хотя могли.

«Все не так, как в прошлый раз… Не так!»

И, чувствуя внутри странное тепло, поручик протянул руку командиру пятой роты:

– Я с тобой, Анастас!

Ведь было кое-что сильнее картечи. И важнее их собственных, вновь обретенных жизней.

– Вместе и… – он хотел сказать «до конца», но сам себя поправил: – До победы!

Татьяна Минасян

Ольга I, Павел II..

Санкт-Петербург, 1826 г.

Император Николай I в крайнем раздражении смотрел на лежащий перед ним лист бумаги, исписанный красивым женским почерком. Что себе позволяет эта дама? Мало ему других срочных дел, всевозможных прошений и других документов, которые необходимо рассмотреть, так еще она со своей сумасшедшей просьбой! Да как она, жена государственного преступника, вообще смеет ему писать?!

Он поднялся из-за стола и несколько раз прошел взад-вперед по кабинету, постепенно успокаиваясь. Напоминания о прошлогодней попытке восстания до сих пор выводили царя из себя, несмотря на то, что дело это давно закончилось и виновные либо держали ответ перед судом более высоким, чем императорский, либо уже несколько месяцев ехали к месту ссылки. Вот и теперь прошение супруги одного из сосланных в Сибирь бунтовщиков освежило эти неприятные воспоминания и заставило Николая Романова мысленно вернуться во времена следствия и суда над восставшими, что не замедлило сказаться на его настроении.

«Зачем ей это нужно? – в крайнем изумлении спрашивал себя император. – Семьи бунтовщиков не несли никакой ответственности за их преступление, она может жить в столице, ни в чем не зная нужды! Что это за глупая фантазия – ехать за мужем в ссылку, как какая-нибудь крестьянка?! Нет уж, потакать подобным безумным идеям я не буду!»

Он вернулся к своему письменному столу, еще раз пробежал глазами прошение и на краткий миг заколебался: в конце концов, если этой Марии Волконской взбрело в голову ехать в Сибирь, стоит ли этому препятствовать? Пусть едет, жене бунтовщика там самое место! А Волконский, значит, вместо того, чтобы искупать свою вину, будет радоваться жизни, воссоединившись с супругой… Этого еще не хватало!

И хотя Романов прекрасно понимал, что даже если он разрешит Волконской уехать и она сможет добраться до места каторги, жить вместе с осужденным преступником ей все равно не позволят, решение было принято окончательно и бесповоротно. Резко обмакнув перо в чернильницу, он прижал прошение к столу и, едва не порвав бумагу, наискосок перечеркнул написанный на ней текст неровной отрывистой надписью: «Отказать».

Получив отказ, княгиня Мария Николаевна Волконская предприняла еще несколько попыток добиться разрешения на отъезд к бывшему князю Сергею Григорьевичу, однако император, сказав нет один раз, уже не мог изменить своему первому решению. Прошли годы, и Волконская смирилась с тем, что ей придется остаться в Петербурге и что она больше никогда не увидит своего мужа. Утешением для нее стал подрастающий сын, воспитанию которого она и посвятила свою дальнейшую жизнь.

Что же касается жен других ссыльных, то, если у кого-нибудь из них и возникали такие же мысли об отъезде в Сибирь, как у Волконской, они, наученные ее горьким опытом, не решились на них настаивать.

Несостоявшееся восстание постепенно забывалось, а к концу царствования Николая I о нем не часто вспоминал даже сам император. После смерти царя Николая в 1855 году ссыльным было разрешено вернуться в столицу, но те немногие, кто к тому времени был еще жив, этим разрешением не воспользовались: они прочно обосновались на поселении, завели семьи с местными женщинами и менять устоявшуюся жизнь не захотели.

Ясная Поляна, 1862 г.

В кабинете графа Льва Николаевича Толстого царил обычный для этого помещения беспорядок – много неделями не вытираемой пыли и разбросанных где попало вещей. Впрочем, справедливости ради следовало бы сказать, что в последние месяцы с появлением в доме молодой хозяйки эта комната, как и все имение в целом, сделалась гораздо более чистой и прибранной. По крайней мере, сапоги на туалетном столике у Толстого больше не стояли, да и табачным дымом в кабинете теперь пахло не так сильно. Вот только хозяина кабинета эти перемены совершенно не радовали.

Он смотрел в будущее и не видел ровным счетом ничего. Новая жизнь, которая, как ему представлялось, должна была начаться после женитьбы на барышне Софье Берс, так и не началась. Все шло как прежде, разве что прибавилось поводов для раздражения: молодая супруга то и дело порывалась чем-нибудь ему помочь и сделать что-нибудь «для его спокойствия» и при этом словно бы нарочно добивалась противоположного результата. И больше всего пугали Льва не ее неуклюжие попытки порадовать его, а мысли о том, что теперь так будет всегда, до самой его старости, что такая жизнь