Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Александр вознамерился было выйти и отчитать генерала, не выбирая слов. Но внезапно похолодел.

Ну конечно! Заговор! Чертовы генералы решили отправить его вслед за отцом! Не иначе тоже на английские деньги… Хотя могли и без денег: за мир с Анчихристом-Бонапартом и отдачу западных губерний полякам его ненавидит и мужичье, и придворные щеголи!

И военачальники, подписавшие вместе с ним позорный Псковский мир… И попы, которые так много говорили, будто Бонапарт суть Аполлион, губитель христиан и слуга Синедриона, что сами в это поверили… И булочники с дворниками, видевшие, как полк Старой Гвардии – таково было требование Бонапарта! – во главе с графом Сегюром промаршировал от Стрельни до Дворцовой и вернулся… А выстроившись, издевательски отдал честь вышедшему к ним монарху: Сегюр доложил на ломаном русском, что рад видеть доблестного государя в его столице!

И ведь даже повод был пристойный: французы возвращали семь взятых в бою под Смоленском знамен в знак мира и уважения. На деле, конечно, даже последнему мальчишке-половому в извозчьем трактире было ясно – это парад победителей, вошедших в павшую без боя столицу.

Он тогда решил: пусть унижение падет на него, но град Петров избежит участи Сарагосы и на его руинах не воссядет французский комендант. А вот теперь – расплата!

Александр остановился посеред кабинета. В глазах его были смертельные боль и ужас. Тень отца вошла незримой, презрительно взглянула… «Батюшка, прости!»

Он не мог выносить воспоминаний о той ужасной ночи. Его не было там, но он знал все. Как те ворвались в спальню отца и… Скарятин – шарфом, а Зубов – табакеркой…

Не помня себя, владыка России хотел было броситься на половину жены – даже непонятно зачем. Может быть, просто выговориться, получить утешение хоть от нее…

Но взял себя в руки. Он царь еще!

– Ну что ж… Просите… генерала, – стараясь не выдать волнения, произнес Александр.

«Что же заставило Багратиона отвернуться от планов заговорщиков?» – мелькнула деловитая мысль. Неужто совесть?! Или местом в будущем правительстве обошли? Как там оно зовется у Тургенева с Рылеевым – Коренная Дума? Коренником не взяли?

Кривая усмешка тронула бледные царские губы.

Хотя нет, то болтуны салонные да офицеры мелкие, а тут, похоже, люди большие взялись…

Не раз получал царь подметные письма о комплоте – чаще почему-то называли Милорадовича, вертящегося вокруг принцев Вюртембергских. Милорадович крутоват: мог и не потрафить горячему грузинцу, и без того должностью обойденному…

Впрочем, через минуту он узнает все!

Как на плацу чеканя шаг вошел и стал в уставных семи шагах высокий полуседой человек с обветренным, крепким, как из камня сеченым, лицом.

– Что вам угодно, господин генерал от инфантерии? – с холодным выражением осведомился монарх.

Мгновенным рывком преодолев расстояние между ними, Багратион выхватил из-под полы любимый кинжал работы мастера Георгия Элизарошвили и вонзил в царскую грудь.

– Ничтожество! Наполеоновская подстилка! Трус! Отцеубийца! Кровосмеситель! Содомит! Ты обесчестил Россию! Ты погубил ее! – выкрикивал князь, раз за разом всаживая в поверженного монарха добрый кавказский булат.

На вопли ворвался флигель-адъютант да и замер, глядя на распростертого на ковре поверженного монарха и оседлавшего его Багратиона, возносящего и опускающего окровавленный клинок. Но следом вбежали, отшвыривая остолбеневшего «флигеля» и на ходу обнажая клинки, Рошешуар и Голицын…

Когда изрубленного, истекающего кровью Багратиона оттащили от жертвы, то не нужно было звать лекарей, чтобы понять: царь не просто мертв, а «надежно мертв», как было сказано когда-то гвардейцами о его отце.

Назавтра было сообщено Манифестом о смерти государя «апоплексическим ударом», а через день мелким шрифтом в «Санкт-Петербургских ведомостях» – о кончине генерала Багратиона «вследствие старых ранений». (Он умер тем же вечером в ставшей тюремным лазаретом дворцовой кордегардии, так и не придя в сознание.)

А на трон вступил Николай Павлович – предпоследний сын «бедного Павла…»

Правда, конечно, вырвалась наружу, расползаясь темным шепотком…

Но кому интересна правда?

2

Из всех планов войны с Россией Бонапарт в 1815-м выбрал самый авантюристичный: поход на Петербург – наступление по линии Вильно-Дрисского лагеря – Псков и далее. Именно он принес победу и блистательный Псковский мир. Он в конечном итоге не спас Французскую империю, лишь ненадолго пережившую Наполеона I, но ее бы не спас и Бог…

Альберт Тойнблер, «Вероятности и неизбежности». Мюнхен, Баварское королевство, издательство Мюнхенского университета. 1976 год

* * *

…Через черный ход я был проведен в помещение из нескольких комнат, освещенных свечами и кинкетами. Судя по всему, это была офицерская квартира, ставшая своеобразным клобом. Вдоль стола выстроились стулья, в буфете размещались бутылки с вином и горки посуды. В углу, возле икон, я сразу приметил портреты Суворова и Барклая де Толли. Иногда заходили с улицы офицеры. Поглядывая на меня, они выпивали кто водки, кто вина, курили из янтарей, тихо беседовали и удалялись, ни о чем меня не спрашивая. Я мало кого знал, только отметил, что немало людей из Финляндского полка, и среди них – полковник и командир батальона Петр Сергеевич Мишин. Я уже хотел прилечь на диване, когда в квартиру стремительным шагом вошли два офицера, и один из них, окинув меня острым, пристальным взором, представился:

– Полковник Пестель. С кем имею честь?

Я назвал себя…

– Господин Васильчиков, – коротко бросил он. – Я знал вашего брата, и если вы столь же храбры и верны России, предлагаю ныне же принять участие в некоем славном деле на пользу державе.

Я сразу понял, о чем речь – разговоры по Петербургу об инсуррекции шли уже не первый месяц, почти не раздумывая, словно обуянный неким демоном, бросил в ответ:

– Я с вами, Павел Иванович!

– Нет смысла скрывать, что сегодня ночью победим или все погибнем… Победят или погибнут все, кого вы здесь встретили!

Настроенный романтично, я, конечно, понял, что речь идет о заговоре против нелюбимого в обществе монарха, и выразил желание следовать за полковником – ради свободы России.

Пестель вручил мне два пистолета.

– Любая свобода добывается кровью, – сообщил он, улыбнувшись.

Потом появился подполковник Драгутинов и посмотрел на часы:

– Господа, не пора ли? Помолимся…

Перед иконой святого Георгия офицеры пробормотали короткую молитву и принялись заряжать пистолеты и цеплять портупеи с палашами и саблями… Потом все вышли, и я пошел за ними.

Зимний дворец был темен, окна не светились.

Офицер охраны, вовлеченный в заговор, должен был открыть двери заднего входа. Он их открыл, и его тут же закололи.

– Не бейте своих! – прогорланил кто-то.

– Не время жалости – вперед! – призвал Драгутинов…

Клянусь, никогда еще не