Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Вести дневник ему теперь приходилось тайком, преподавание в крестьянской школе и другие дела, в которые он еще недавно уходил с головой, больше не приносили ему удовольствия… Даже писать не хотелось. А точнее, хотелось, но граф абсолютно не знал о чем. Продолжать рассказы о войне? Он, несомненно, мог бы еще многое сказать по этому вопросу, но почему-то душа к нему у писателя больше не лежала. Он бы предпочел взяться за что-то новое, возможно, за большой роман, который занял бы его на много лет, в который можно было бы погрузиться полностью… Однако стоило Толстому задуматься о том, что могло бы лечь в основу такой работы, как все его мысли заходили в тупик. Да и размышлять часто было некогда – Софья Андреевна все время оказывалась рядом в самый неподходящий момент. Вот и сейчас она наверняка постучится в дверь с каким-нибудь очередным вопросом по хозяйству или по подготовке к празднованию Рождества!

В дверь постучали. Граф Толстой тяжело вздохнул и раздосадованно вскочил из-за стола.

– Войдите!

В кабинет осторожно прошмыгнула миниатюрная графиня Софья Андреевна. Ее большие, полные любви глаза смотрели на мужа неуверенно и робко. Эта совсем еще юная женщина чувствовала, что с ним что-то не так, и больше всего на свете ей хотелось облегчить ему жизнь и сделать его счастливым. Вот только она плохо представляла себе, как это сделать, а кроме того, не была уверена, что у нее есть право помогать тому, кто не просил ее помощи. Но и не делать вообще ничего Софья тоже не могла, а потому старалась хотя бы время от времени отвлекать супруга от одолевавших его неприятных мыслей.

– Я вам помешала, Лев Николаевич? – спросила она извиняющимся голосом, увидев в беспорядке лежащие на столе бумаги. – Вы начали писать что-то новое?

– Нет, я пока ничего не начинал… И вряд ли начну в ближайшее время, – покачал головой Толстой. – Мне сейчас не до этого. А что вы хотели?

– Там ряженые приехали, – чуть заметно улыбнулась молодая женщина. – Не хотите немного повеселиться?

– Ну что ж, пойдемте, – старательно скрывая скуку и недовольство, согласился граф и вслед за женой вышел из комнаты.

Санкт-Петербург, 2008 г.

В большой пустынной аудитории Императорского государственного университета было сумрачно и прохладно. Голоса сидящих на подоконнике юноши и девушки гулким эхом разносились по залу, где еще полчаса назад сидело множество студентов и шла консультация для абитуриентов. Девушка, одетая по самой последней моде в брюки вместо юбки, держала в руках толстую растрепанную тетрадь, почти до конца исписанную крупным витиеватым почерком. Изредка она опускала глаза на эти записи, сравнивая с ними ответы своего друга, но чаще выслушивала их, не глядя в тетрадь, одобрительно кивая, если он отвечал верно, и поправляя его, когда он ошибался: даты царствования российских императоров, в которых этот приехавший из провинции молодой человек постоянно путался, юная барышня знала назубок.

– Давай еще раз, сначала, скажем, с Николая Первого, – сказала она, когда юноша наконец с грехом пополам добрался до последнего царя. – Закрепим результат.

– Ага, сейчас, – сосредоточенно вздохнул молодой человек и принялся со скучающим видом заново перечислять так сложно запоминающиеся цифры. – Значит, Николай Первый – с восемьсот двадцать пятого по восемьсот пятьдесят пятый годы, Александр Второй – с пятьдесят пятого по девяносто шестой, Николай Второй – с восемьсот девяносто шестого по девятьсот… э-э-э… девятьсот двадцать шестой, правильно?

– Да-да, все верно, давай дальше.

– Дальше Алексей Второй. С тысяча девятьсот двадцать шестого по тысяча девятьсот сорок третий…

– Да не сорок третий, а тридцать четвертый!

– Ох, точно, тридцать четвертый! Опять цифры местами поменял! Ладно, потом идет Ольга Первая – с тридцать четвертого года по шестьдесят второй, после нее Павел Второй – с шестьдесят второго по восемьдесят третий, а потом Николай Третий – с восемьдесят третьего года и до сих пор!

– Молодец, все можешь, когда захочешь, – похвалила его девушка. – Только с Алексеем Вторым будь внимательнее, – она перевернула несколько страниц тетради и хитро улыбнулась. – Ну что, давай теперь даты подавленных мятежей?

– А может, в следующий раз? – вкрадчиво спросил молодой абитуриент. – Я так с этими царствованиями намучился – больше никаких дат не помню!

– Да их же всего три было, и все сразу же разогнали! Ну неужели так трудно выучить?! – возмутилась девушка. – Ты так никуда не поступишь и вернешься в свой Всеволожск! А мне бы… – она чуть понизила голос и посмотрела на него более ласковым взглядом, – мне бы этого совсем не хотелось, понимаешь?

– Я все выучу! – воскликнул молодой человек. – Честное слово, я сам хочу остаться в Питере, я не хочу с тобой расставаться! Просто мне очень сложно запоминать цифры.

– Ладно, завтра я с тебя спрошу и Романовых, и мятежи, – пообещала девушка. – А сегодня, так уж и быть, отдыхай. Мне, кстати, все равно домой пора, надо еще реферат по Толстому писать.

– И зачем вам изучать Толстого, некрупный ведь писатель, один сборник рассказов всего, – буркнул юноша, подавая подруге руку и помогая ей слезть с высокого подоконника.

– И хорошо, что только один сборник, если бы еще и он, как другие, романы писал, я бы точно никуда не поступила! – усмехнулась девушка и принялась засовывать тетрадь в туго набитую учебниками сумку.

– Кстати, держи, – молодой человек достал из кармана кошелек и протянул подруге две слегка помятые купюры. Она рассеянно взяла их, но потом, чуть подумав, вернула одну обратно:

– Это слишком много, я же у тебя только даты царствований проверила.

– А, хорошо, – кивнул юноша и убрал лишние деньги в кошелек. Потом он взял свою спутницу под руку, и они вместе направились к выходу из аудитории.

Владимир Лещенко

Из «Очерков Второй русской Смуты»

1

Санкт-Петербург, 1823 год. Зимний дворец

Александр Павлович Романов, называемый за глаза Александром Маленьким (и менее почтенными словами), размышлял о своей жизни. И ни одной хорошей мысли не приходило. Он считался в обществе и за рубежами России человеком лукавым, «византийцем», но научился по крайней мере не лгать себе…

В молодости на маневрах вверенной ему отцом дивизии случайно встреченная в корчме цыганка предсказала ему, что он не проживет дольше родителя. Он скоро сравняется возрастом с батюшкой. Но даже не будь этого пророчества…

Повесть его жизни, вероятно, заканчивалась. Заканчивалась такой страшной пустотой, такими руинами, такой безмерной тоской, что он готов был бы молить о спасении не то что Господа, но и врага его.