Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Он родился в те блестящие (пусть и позолоченные, сказать по правде, тонким сусальным слоем) годы, когда царствовала императрица Екатерина Алексеевна. Модный ныне юнец Пушкин не терпел этого «Тартюфа в юбке и в короне» и утверждал, что она развратила весь народ. Знаменитый созыв депутатов он считал непристойною фарсой, а ее «Наказ» – лицемерием.

Что он понимал, этот стихоплет?!

Бабка, видит Бог, была многогрешной и мужелюбивой, но она и в самом деле хотела просвещения и порядка в России, хотела правильных законов и порядочного правления. А что сказали депутаты Уложенной Комиссии? Бормотали льстивые речи да еще требовали права покупать крепостных независимо от сословия! Она убила мужа – так же верно, как если бы сама, а не Орлов, нанесла тот удар? А он сам – Александр – как он поступил с отцом?

Да и кто был безгрешен? Его издерганный и полоумный батюшка? Когда он воцарился, сразу решил, что призвание его состоит в том, чтобы восстановить все, разрушенное французской революцией, этим великим мятежом. Стал гроссмейстером Мальтийского ордена, мечтал возвратить низверженным венценосцам их троны, мечты эти освящали всю его политику… И что это принесло, кроме массы поступков явно уже безумных, вроде посмертного выговора покойному генералу Врангелю или публичного, чрез газеты, вызова всех европейских монархов на дуэль? Запрещение круглых шляп и слова «гражданин»? Даже сыновья его не знали, что ждет их завтра, потому трепетали день и ночь.

Однажды Павел вошел в комнату Александра и увидал у него на столе трагедию Вольтера «Брут», которая кончается стихами:

Рим свободен! Довольно!

Возблагодарим богов…

Павел ничего не сказал, а потом велел позвать к себе Александра и, показывая ему указ Петра I о цесаревиче Алексее, спросил:

– Римскую историю вы знаете. А знаете ли вы, сударь, историю этого царевича?

И надолго остановил на сыне свой бешеный взгляд…

Все с минуты на минуту ждали указа о заключении его, Александра, в Шлиссельбург, а Константина – в Петропавловскую крепость. Павел открыто говорил о своем желании назначить наследником престола принца Евгения Вюртембергского, племянника Марии Федоровны, пятнадцатилетнего мальчика, которого император сделал уже генерал-майором и шефом драгунского полка. Наконец он объявил о союзе с Бонапартом – кичившийся рыцарством монарх подружился с самозванцем!

А потом был март 1801 года, и презрительно брошенное фон Паленовское: «Идите и царствуйте!»

И была война с Корсиканским чудовищем, на которой не случилось ни одной победы… Война, к коей идеально применимы слова, сказанные кем-то об убийстве отца: «Дело без чести для совершивших и без пользы для России».

Он бы с ней закончил – мелькала мысль после первых неудач: дождаться большого поражения и подписать мир, отступив в Россию. Но отступать было невозможно, о чем недвусмысленно говорили подброшенные после того или другого бала либо приема письма, в изысканных французских и грубых русских выражениях предостерегающие от любого мира с Францией и напоминающие, к чему это привело отца…

После Аустерлица казалось, что все рухнет. Чтобы поддержать народный дух, по всем церквам было приказано читать воззвание Синода, в котором Бонапарт обвинялся в том, что он угрожает России вторжением и хочет потрясти веру православную, что во время революции он отложился от веры Христовой, воздавал поклонение, одному Богу подобающее, «истуканам, человеческим тварям, блудницам и идольским изображениям», что в Египте он приобщился к гонителям церкви Христовой, проповедовал Алкоран магометов, созвал во Франции иудейские синагоги, установил новый великий Синедрион еврейский, «сей самый богопротивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие Спасителя, а теперь помышляет соединить иудеев, гневом Божиим рассеянных по всей земле, подвигнуть их на ниспровержение церкви Христовой и – о, дерзость ужасная, превосходящая меру всякого злодеяния! – провозгласить Наполеона Мошиахом…» Что там еще было в тех листках и проповедях, не упомнить уже…

От служителей церкви не отставали и служители науки. Нашелся в Дерпте профессор Гецель, который в зверином числе Апокалипсиса открыл имя Наполеона. Свое научное открытие профессор предложил Барклаю, дабы «распечатать оное для усугубления бодрости духа русского воинства».

(Этого профессора Бонапарт велит потом публично высечь, но изменит решение, ограничившись лишением профессорского звания за глупость. «Теперь вы простой студент!» – сообщил некий Анри Бейль[17], вручая трясущемуся немцу соответствующий указ.)

А затем Бонапарт вошел в Россию…

Фон Пфуль обещал шахматный разгром Наполеона: одна армия будет встречать его на Смоленской дороге, а вторая ударит в тыл из Дрисского лагеря…

Александр отчего-то поверил беглому пруссаку и сначала отправился в Москву ободрять население, а затем прочно уселся в Каменноостровском дворце, коротая время прогулками в его великолепном парке и чтением Библии. Побаивались теперь черни, но лишь немного: по сравнению с почти преступной небрежностью в подготовке внешней войны довольно тщательно приготовлялись к обороне от домашнего врага. Он написал не одно письмо своим близким, вынужденным оставаться в менее надежных местах, нежели Петербург: «В случае какого-либо волнения полубатальоны внутренней стражи (по триста человек на губернию!) легко с этим волнением справятся…»

Кривая ухмылка исказила осунувшееся лицо монарха: приходится врать даже в мелочах! Ибо по губернским городам для этой цели существовали лишь штатные роты – не более чем по полста штыков в каждой.

А потом – громовым ударом – три поражения: в Смоленске, на Двине и под Петербургом!

И хоть война в прошлом, но важные лица постоянно оправдывают себя в глазах общества и всю вину взваливают на особу государя. Его особу…

Сильный ропот по-прежнему раздается в столице. Многие ждут волнения раздраженной и тревожной толпы.

Он машинально коснулся ящика стола, где лежали переписанные отрывки из перлюстрированных писем.

«Весь сотканный из тщеславия, он был еще более во власти той гордости, которая побуждает выставлять с одинаковым безразличием как добрые, так и дурные поступки, – следствие сознания своего превосходства, может быть, и воображаемого…»

Дворянство громко винило Александра в проигранной войне: мол, вместо того, чтобы командовать, сидел во дворце и читал Библию. Так что в разговорах редко кто решался его защищать и оправдывать. Он даже, вопреки прежнему, ездил по городу не верхом, а в карете.

Александр вспомнил свою недавнюю поездку в собор и то, как со страхом смотрел из окна кареты на тротуары, запруженные несметною и мрачно-молчаливою толпою, как-то медлительно стягивающей шапки. Не было слышно обычных ура или проклятий с бранью, но этого жуткого безмолвия было достаточно, чтоб у придворных и у самого императора затряслись поджилки. Вспомнился