"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

позже, но мне придется плотно сесть на хвост этому свиноподобному существу, по какой-то нелепой ошибке назначенному смотрителем в Главные паровозные мастерские. Разузнать все обстоятельства гибели отца, вскрыть их воровские схемы и понять, что вообще здесь происходит — вот какую задачу я теперь перед собой ставил. И я ее решу.

Я едва успел войти в пропахший мазутом и раскаленным металлом цех, как из-за ближайшего токарного станка на меня вылетел Матвей.

— Вот ты где, сорванец! — запыхавшись, выдохнул старик, хватая меня за плечо. В его глазах читалась какая-то суетливая тревога. — Беги-ка ты, Прошка, быстро в заводскую школу! Там сегодня писарь сидит. Возьми у него справку о грамотности… ну, или о безграмотности, какая выйдет. Ты же у нас хоть немного, да читать-писать умеешь?

Я молча кивнул, изрядно удивленный. На фоне утренних угроз от полиции такая внезапная активность и, казалось бы, совершенно искреннее участие старого мастера в моей судьбе выглядели как минимум подозрительно. Но отказываться было глупо.

— Вон, приказ от самого господина Циммерманна спустили! Велено, значит, чтоб тебя быстрее в штат оформляли, — суетливо забормотал Матвей, наставительно подняв вверх заскорузлый, въевшийся в мазут указательный палец. — Ученик — это ж тебе не просто так, это оформление на бумаге! Имя твое всамделишными чернилами впишут, всё по-взрослому! Тута и о грамотности ведать начальствующим потребно. Или чтоб в школу тебя определять.

— Матвей Ильич, — я прищурился, внимательно глядя на старого мастерового. — А в чем подвох? Что удумали?

Что это он сегодня такой добрый, участливый. Всё мне разъясняет. Люди так быстро не преображаются. Я нутром чуял: у Матвея есть какой-то свой, серьезный интерес выпроводить меня с завода прямо сейчас. Скудная память моего мальчишки-реципиента услужливо подсказывала заводские реалии: учеником можно числиться хоть месяц, бегать на посылках, получать свою полтину в день, но при этом ни в каких бумагах не фигурировать. Официальное оформление — это уже для подмастерьев. С чего вдруг такая забота о пацане, которого еще вчера гнали в шею?

Дед сделал вид, что не услышал меня. Но я не отступался, просто сформулировал иначе да произнёс старательно, погромче:

— Вы уж простите, Матвей Ильич, но я пойду у начальства спрошу разрешения отлучиться.

Ведь это ему только выгодно, и тут всё прозрачно. Вот я сейчас срываюсь и убегаю. В цех заявляется традиционная утренняя проверка (которая, кажется, была единственным реальным занятием местного руководства). Меня на рабочем месте нет. «А где Прошка?» — спросят господа инспекторы. А Матвей разведет руками: «Да сбежал малец, неисполнительный оказался. Не стоит его оформлять, пусть так, на побегушках за полтину снует тут». И всё. А эту полтину дед потом будет радостно пилить пополам.

— Плохо, ой плохо, когда сопляк-ученик в словах своего мастерового сомневается! — поняв, что это мимо ушей уже не пропустишь, картинно поджал губы дед, всем своим видом изображая оскорбленную невинность. — Но коли такой недоверчивый — будь по-твоему. Вон, у проходной смотритель цеха стоит, Эраст Никитич. Иди у него и спрашивай!

Видимо, старик рассчитывал, что я струшу и не пойду к грозному начальнику, который горазд был тумаки хилой ребятне раздавать. Если честно, этого обрюзгшего Эраста мне было даже немного жальпосле того, как я сам увидел, какая у него дома сварливая жена-мегера. Но здесь, на заводе, он был полноправным царьком, и жалость уступала место холодному расчету.

Я решительно зашагал к проходной.

— А, Прохор! — вдруг пропел Эраст совершенно елейным голоском, едва я приблизился.

Это ещё что за песенки? Уж лучше бы он орал или смотрел презрительно. Я стрельнул в него полным подозрений взглядом.

— Да-да, не сомневайся! — продолжил смотритель ровным, подчеркнуто дружелюбным тоном. — Это я сам еще до гудка нашел Матвея и велел тебя в школу отправить. Руководство наше удумало, что все ученики должны бумагу оттуда принести, проверить, кто насколько грамотен. А уж после начальство решать будет: направлять вас в вечерние классы, али и так сойдет.

Краем глаза я заметил проходящего неподалеку мастерового Данилу. Отлично. Я специально громко, так, чтобы Данила точно услышал, ответил:

— Слушаюсь, Эраст Никитич! Прямо сейчас иду за справкой, как вы и велели!

Если что — у меня будет свидетель. Данила подтвердит, почему меня не было на рабочем месте во время утреннего смотра.

Память реципиента тем временем уже развернула в моей голове карту местности. Я направился к воротам, но у самого выхода не удержался и бросил взгляд через плечо.

Картина маслом: Эраст Никитич стоял у проходной и вполголоса, весьма напряженно, беседовал с тем самым утренним ментом — околоточным. Ой, нехорошо.

Но теперь, раз объявлено, надо идти. Я вышел за ворота. Заводская школа устроена была недалеко, минутах в десяти быстрого шага. Нужно было только пересечь парные железнодорожные пути, густо заставленные черными товарными вагонами. Впрочем, даже если бы чужая память не вела меня так четко, долго плутать бы не пришлось — звук паровозных гудков и запах угольной гари служили отличным ориентиром.

Здание школы было «красным». В народе так называли любые казенные постройки из неоштукатуренного кирпича — яркого, с характерным рыжим отливом. Под двускатной крышей, пусть и на двух этажах, вряд ли могло поместиться больше трех классов. Да и учеников, наверное, тут было негусто.

Я прикинул в уме: в нашем цеху, кроме меня и Ульяна, бегали еще четверо пацанов-учеников. Забитые, диковатые, они ни на шаг не отходили от своих мастеровых и преданно заглядывали им в рот — явно те были их единственными наставниками. Во время смены эти ребята даже не пытались как-то притереться к остальным. Понятно: догадывались, что их бы послали далеко и надолго. Общение с чужаками было привилегией «статусных» рабочих, а не пацанвы. Если посчитать по всем цехам, фабричных учеников в эту школу набралось бы от силы человек двадцать. Скорее всего, в основном здесь, в школе, протирали штаны дети самих мастеровых.

— Куды прешь? — грозно просипел на меня дед с вахты.

Ого! По своей прошлой жизни я привык, что в школах на охране обычно сидят бабушки — божьи одуванчики. Но тут путь преградил матерый седой мужик с выправкой отставного унтера. Такой, случись сейчас война, первым бы пошел в штыковую и еще дал бы фору молодым новобранцам.

— Из Главных паровозных мастерских прислали, — доложил я по-военному четко. — Велено бумагу взять о моей грамотности.

— Вон что. Так это тебе к Элеоноре Рудольфовне, — дед сурово сдвинул кустистые брови. — Но гляди в оба, малец: с ней не забалуешь! А коли обидишь учительницу, так зажму промеж колен да отхлещу вожжами по-отечески.