"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

маслом и застарелой древесной пылью. Я методично, с какой-то медитативной аккуратностью превращал хаос в систему: напильники раскладывал строгим строем, от самого малого, бархатного, до крупного, драчёвого. Молотки с отполированными ладонью отца деревянными рукоятками ложились в свою нишу, гаечные ключи, которые лучше обернуть в чистую тряпицу, чтобы не разбегались, — в свою.

В самом дальнем углу деревянного ящика пальцы наткнулись на что-то чужеродное.

— А это ещё что за сюрприз? — едва слышно пробормотал я себе под нос.

Мать, возившаяся у печи, тут же обернулась, вытирая руки о передник:

— Проша, ты меня спросил о чем-то?

— Нет, матушка, это я сам с собой разговариваю, — отозвался я, не поднимая головы. — Отцовский инструмент перебираю, привыкаю.

Мать тяжело вздохнула. В её глазах, обрамленных ранними морщинками, мелькнула застарелая боль.

— Ты уж прости меня, сынок, что отдала я его тогда в залог. Сердце кровью обливалось, — голос у неё дрогнул, она подошла ближе, оперлась рукой о край стола. — Но в заводской казарме нам после смерти отца оставаться никак нельзя было. Там же пьянство кругом, двери не запрешь. Попортили бы сестру твою фабричные, да и меня там уже обижать начали… Так что вот, за инструмент мы эту развалюху и сняли. Худо тут, бедно, зато сами по себе, за дверью. А нынче, как ты ее починил, стала она крепкой.

Она помолчала, глядя на ровные ряды ключей, и добавила с теплой, грустной улыбкой:

— А батюшка твой, Царствие ему небесное, к инструменту своему относился, почитай, ласковее, чем ко мне. Пылинки сдувал. Порой, бывало, сидит вечером и прямо балакает с железяками этими, уговаривает их…

Я мысленно усмехнулся. Матери, простой женщине, этого не понять. Разговаривать с инструментом, может, и перебор, но для настоящего мастера его личный станок — это как верный боевой конь. Такого чужому наезднику не доверят — загонит. А личный ручной инструмент — это порой как любимая женщина, которую надо беречь пуще жизни. Никогда никому не позволять и пальцем тронуть, только в своих руках крепко сжимать.

Я вдруг поймал себя на мысли, что прямо сейчас, размышляя об этом, вовсю поглаживаю большим пальцем шероховатую, ребристую поверхность стального напильника. Тьфу ты, пропасть! И надо же было такому сравнению в голову прийти! Видимо, гормоны этого пубертатного тела всё-таки берут своё, подкидывая взрослому сознанию именно эти ассоциации.

Но, напильник в сторону я не отложил, продолжая машинально вести подушечками пальцев по металлической насечке.

Мой взгляд снова вернулся вглубь ящика. Глаз зацепился за пожелтевший краешек бумаги, торчащий из-под деревянной перегородки.

Я аккуратно разгрёб кучку мелких надфилей, отодвинул плотный моток странного материала, похожего на грубую ткань с наклеенным песком — местную, дореволюционную предтечу наждачной бумаги — и вытянул сложенный вдвое листок. Бумага была испачкана мазутным отпечатком пальца.

Я развернул её поближе к лампе. Почерк был торопливым, но разборчивым, с твердым нажимом.

«Господину инспектору Циммерманну. Доношу, что начальствующий в цехе Эраст Никитич Медников — злоумышляет, к тому склоняет и меня, супротив цеха нашего сборочного, брак намеренно допуская. Есть и иные злоупотребления…»

Я замер, перечитывая эти две строчки раз за разом. Дыхание на секунду перехватило.

— Матушка, — я постарался, чтобы голос звучал ровно, будто я просто интересуюсь, пока все в сборе, как бывало уже не раз. — А батюшка наш грамотный был?

Мать резко остановилась, уставившись на меня с искренним недоумением, плавно перетекающим в тревогу.

— Ты что же это, Проша? Болезнь тебе память отшибла? — Она подошла вплотную, пристально вглядываясь в мое лицо. — Так вестимо дело, что был! Ещё каким грамотеем слыл! Он же тебе сам книжки читал, а после и тебя чтению да письму обучил. Наську вон тоже буквы выводить заставлял, чтоб хоть имя своё подписать могла. Забыл, что ли⁈

Я мысленно дал себе затрещину. Опять прокол.

— Ну да… помутилось что-то в голове, запамятовал, — я виновато потер лоб, изображая усталость. — После той лихорадки всё как в тумане, матушка. Вспоминаю по крупицам.

Она покачала головой, но не осуждающе, а, скорее, сочувственно, и вернулась к печи, а я снова опустил глаза на записку.

Эраст Никитич… Смотритель цеха.

Ну вот если человек сука — то это всегда видно. Бывает, посмотришь на начальника мельком: вроде, нормальный же мужик. А приглядишься повнимательнее — козлина козлиной. А этот Эраст Никитич, со своей сальной физиономией и бегающими глазками, сразу всем обликом выдавал свою гнилую суть. С какого боку ни гляди, свин — он и есть свин. Эталонный пи… Эраст.

В голове, будто бы со щелчком, начали сходиться детали.

А разве не могли отца убить за то, что он собирался вынести сор из избы? За то, что не захотел участвовать в саботаже и даже решил рассказать начальству, как смотритель нарушает производственную этику?

Сомнений не было. Легко!

Скорее всего, Эраст гнал левый брак или продавал детали на сторону, а батюшка мой, человек, по всему понятно, внимательный и неглупый, что-то заприметил и это дело вскрыл. Принялся писать письмо инспектору, спрятал в ящик… и на следующий день «случайно» сорвался с лесов или попал под маховик. Несчастный случай на производстве.

Всё сходилось.

По спине пробежал неприятный, липкий холодок. Ведь в конце этой рабочей неделе на заводе я не просто починил станок. Я демонстративно, на глазах у всех, исправил брак в детали — брак, очевидно, намеренно допущенный! А потом ещё и начал расчищать отцовское рабочее место, заявляя на него права.

И Эраст Никитич видел это. И если он убил отца за то, что тот не захотел гнать брак… то что этот свиноподобный ублюдок сделает со мной, когда поймет, что я лезу в те же самые дела?

Глава 16

Калуга

8 мая 1887 года

«Меня же раздавят, как букашку, — холодно констатировал мой внутренний голос. — Смахнут и не заметят. Уж если они не побоялись взрослого мужика, моего отца, убить и вот так вот в канаву бросить…»

Ведь это было шито белыми нитками — мой отец никогда не пьянствовал, а тут лежит в канаве…

Так что теперь делать? Знакомому оперу из ФСБ позвонить? Нервная усмешка сама собой скривила губы. А может, пустить всё на самотек? Пойти на поклон к этому самому Эрасту, встроиться в его воровскую схему, стать покорным подельником и зарабатывать грязные деньги для семьи?

У меня есть такая черта: в критических ситуациях генерировать самые немыслимые, парадоксальные варианты решения. Такие, от которых на первый взгляд с души воротит. Мало ли, вдруг обнаружится, что особого отвращения