"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Он оказался на коленях. Повержен за секунду. Сам того не желая и не успев ничего понять. Я увидел, как заблестели его глаза. В них стремительно скапливалась влага — еще мгновение, и этот здоровенный лоб разревется в голос от жгучей, невыносимой обиды.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он потом сиганул в речку с камнем на шее, так что, выждав лишь только полсекунды, я отпустил его вывернутую кисть и процедил негромко, но так, чтобы слышал каждый:

— Как и уговаривались…

Я На этом я неспешно, не спуская, однако, с них глаз, отошел на пару шагов назад, к своим ящикам.

Пацанская братва оцепенела. Они смотрели не столько на меня, сколько на своего рухнувшего идола. Вожак еще несколько секунд тяжело стоял на коленях, переваривая унижение, а затем, словно ошпаренный кипятком, резко подскочил на ноги. Лицо перекошено, грудь ходит ходуном от нехватки кислорода, кулаки сжаты до побеления костяшек. Он был готов, забыв про всё, в слепой ярости ринуться в бой.

Страшная жажда сверкнула в его глазах: добить меня, растоптать. Уничтожить.

— Уговор! — спокойный, но лязгнувший металлом голос разрезал ночной воздух. Я не напирал, лишь с уверенностью победителя напомнил о ставках, которые мы зафиксировали перед этой короткой схваткой.

Бугай замер, будто напоровшись грудью на невидимое копье. Вся его ярость вмиг потухла. Он посмотрел на меня почти молящими глазами. Это подтвердило мою догадку: «слово пацана» в этом суровом микромире стоило очень дорого.

— Я не могу… не могу быть твоим слугой, — выдавил он, и в голосе этого взрослого на вид парня вдруг прорезались интонации растерявшегося, глубоко несчастного ребенка.

— Да ты так не беспокойся, — усмехнулся я, чуть смягчая прессинг. — Я же не собираюсь поступать с тобой так, как ты бы, не задумываясь, поступил со мной. Мои портки тебе стирать не придется, а зад свой я подтираю пока самостоятельно.

Сдавленные смешки раздались в толпе ребят. Не безусловное у него тут подчинение. Или мальчишки посчитали, что «Акела промахнулся», что теперь начинается пора другого вожака? Как это по-первобытному.

Вместе с тем я четко обозначил границу, дав ему понять, какая участь его могла бы ждать, захоти я втоптать его в грязь по-настоящему. Пойди он на попятную — потерял бы лицо навсегда. Было видно, что парень не из робкого десятка и отступать не привык, а нарушение данного при всех слова превратило бы его в абсолютного изгоя в этом самом «дворянском собрании».

— Ссор с вами я не ищу, — я говорил ровно, вколачивая каждое слово в умы слушателей. — Думаю, дела у нас с вами еще найдутся, общие. Может, и не на один рубль. А нынче… — я перевел жесткий взгляд на побежденного. — Бери-ка мои ящики. И неси к моему дому. Где я живу — ты знаешь, позавчера терлись там.

Затем я обвел тяжелым, изучающим взглядом всю замершую братву. В глазах пацанов плескалось щемящее недоумение. Нужно было закрепить успех прямо сейчас. Вбить гвоздь до шляпки.

— Ну что? Есть еще кто-то, кто хочет выйти против меня? Условия те же — становитесь моими слугами. Только с нуля. Вдруг мне и впрямь понадобится кому-то портянки и портки доверить стирать? — я выдержал паузу.

Стая молчала. Пацаны затравленно переглядывались, пряча глаза друг от друга. Смельчака не нашлось. Может, кто-то и хотел бы проверить свою молодецкую удаль, но уж больно страшный трофей стоял на кону.

Я развернулся и пошел домой. Шел уверенно, расправив плечи, как воин-триумфатор. Впереди лежала темная улица, а позади меня, словно почетный эскорт, бесшумным шлейфом тянулась пацанва. И совсем рядом, чуть за моей спиной, тяжело кряхтел и пыхтел, но покорно тащил громоздкие деревянные ящики с инструментом поверженный вожак.

Наверное, нечто подобное испытывали римские полководцы, вступая в Вечный город с победными знаменами. Я шел, чеканя шаг, и мне стоило огромных усилий удерживать лицо каменным. Губы так и норовили растянуться в снисходительной усмешке, но нет. Издеваться над поверженным врагом — тем более над парнем, который просто угодил в капкан уличных правил — было ниже моего достоинства. Это удел слабых.

Мы уже подходили к моему двору. Улица, до этого казавшаяся вымершей, вдруг начала оживать. Заскрипели хлипкие калитки, распахнулись двери убогих, покосившихся домишек, и на улицу стали вываливаться соседи. Они провожали нашу странную процессию округлившимися глазами, шептались, а кто-то и откровенно посмеивался в кулак, прячась за заборами.

— Ты глянь-ка… Прошка наш вышагивает, словно взаправдашний барин, — долетел до меня насмешливо-удивленный шепот местных «сорок» — дородных, основательных теток, привыкших перемывать кости всей улице.

Словно почувствовав гул голосов, а может, просто заметив движение в окно, из двери нашего дома выпорхнули мои женщины: матушка и сестра.

— Прохор! — ахнула мама.

Она театрально, в своем излюбленном, привычном до боли жесте всплеснула руками, округлив глаза от испуга. Понять, что именно тут свершается, она пока не могла.

А вот Настя… Она не бежала и не суетилась. Она спускалась по ступенькам плавно, как сытая кошка. Покачивая уже женскими, сформировавшимися бедрами, горделиво выпятив грудь, она медленно, с достоинством истинной королевы двора приближалась к нашей процессии.

Ее цепкий взгляд скользнул сначала по мне, а затем переметнулся на тяжело дышащего бугая, покорно тащившего арендованные инструменты. (Кстати, в голове мелькнула прагматичная мысль: надо будет без лишнего шума и проблем выкупить этот инвентарь, чтобы стал полностью моим). Он, конечно, и так мой — по наследству должен быть. Но плодить проблемы не стоит. Постараюсь по-честному выкупить.

— Игнатка… Не тяжко ли тебе? — пропела Настя медовым, тягучим голосом, остановившись прямо перед процессией. — Глянь, как раскраснелси. Утомился, поди.

Эффект был разрушительным. Боже, как он зарделся! Здоровенный, суровый уличный вожак вмиг покрылся такой густой, свекольной краснотой, что мне на секунду показалось: у парня сейчас не выдержит сердце, и всё это закончится обширным инфарктом прямо здесь, в дорожной пыли.

Ситуация читалась как открытая книга: этот бугай, поверженный мной физически, был, оказывается, наглухо, безнадежно влюблен в Настю. И осуждать его было сложно. Такая красотка, да еще с дерзким норовом, умеющая подать себя так, что у мужиков дыхание перехватывает — она же настоящая роковая женщина для всей здешней округи. Недаром и некий Буримов свои чресла к ней подкатывал.

Я мысленно застонал: ох и создаст же мне эта девка проблем! Это ж сколько таких вот «женихов» придется отваживать, чтобы не наделали глупостей и не обидели ее? Да-а-а, партию, так сказать, надо ей подбирать, и поскорее.

Я понял, что пора сбрасывать градус напряжения, пока Игната не