Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Леди Сибил Нортвуд сделала круглые глаза и расхохоталась:

— Что за нелепица, ваше величество!..

Графине потребовалась всего секунда, чтобы овладеть собой и исторгнуть из груди смех. Однако она опоздала: за миг неясности Глория превратилась в белое дрожащее тесто, будто из ее тела выдернули скелет. Потом черный дым затопил помещенье, и Менсон зажмурился.

Тридцатью двумя минутами спустя зала «Дамского праздника» опустела. Владыка встал с кресла, на миг прорвав воронку. Расстегнул пояс, Вечный Эфес шлепнулся на сиденье. Адриан прошел к окну, уперся ладонями в подоконник, коснулся лбом стекла. Пепел шлейфом потянулся за ним, ударил в стекло темной волной, облепил. Окно перед глазами Адриана покрылось сажей.

— Скажи мне, Менсон…

Пауза вышла такой длинной, что мыслям шута стало неуютно в тишине пожарища. Мысли сместились во двор и на три месяца назад, нащупали лодыжки леди Минервы Стагфорт. «У умных девиц всегда костлявые лодыжки! Ужасно, владыка, уж-ж-жас-с-сно…» Она еще спросила Адриана: «За что Менсон так любит вас?» И Менсон знал ответ, но промолчал, а владыка не знал, но ответил…

Окончилась пауза, слова ударились в стекло:

— Скажи мне, что я делаю не так?

Менсон задумался. Он видел то, что хотел сказать, но облечь в слова было трудно.

— Почему меня предают все, кому верю?.. Отчего люди — будто льдины на реке? Стоит опереться — и тут же рухнешь в воду… Из-за Эвергарда? Уж ты-то знаешь, чего мне стоило это решение. Это был лучший выход, хотя и против совести. Совесть — дивная роскошь, только бедняк может ее себе позволить…

Адриан отпрянул от окна, оставив прозрачное пятно на задымленном стекле.

— Я не ищу утешения, а пытаюсь понять. Сибил Нортвуд плела свою интригу еще до Эвергарда, как и Айден Альмера — свою. И Ориджины предали раньше, чем пал Эвергард. И Виттор Шейланд на летнем балу мог бы заметить подмену — но не заметил… И я думаю: что же делаю неправильно? Что со мною не так, в чем изъян? Отчего люди предпочитают рискнуть головой, чем пойти за мною?

Менсон видел ответ на внутренней поверхности своих век. Видел крестьянина, что тащит тяжеленную телегу, впрягшись вместо лошаденки.

— Тяжесть!.. — проскрипел шут. — Очень тяжело…

— Ты прав, тяжело. Чем дальше — тем хуже. Мне все труднее верить, что я прав, а все ошибаются.

Менсон яростно помотал головой, зазвенели бубенцы. Злился на свой язык, что не в состоянии выдавить верные слова.

— Не тр-р-рудно, а тяжело!.. Вес. Масса. Гр-р-руз. Инер-р-р-рция!

Адриан, кажется, не понял ответа. Сказал, выдыхая хлопья сажи:

— Галлард со мною ради власти, Фарвей — из страха, Лабелин и Литленд — из-за общих врагов, Шиммери — в стороне. Остальные — против меня. Есть ли кто-то, кто идет за мною по вере? Пытаюсь говорить с людьми, зову, убеждаю… А вижу волов: упираются, выставив рога, и не двинутся с места, пока не набросишь петлю на шею и не потянешь…

— Вот! — победно вскрикнул Менсон и подпрыгнул от радости. Нужное слово!.. — Сильнее тянешь — сильней упирается. Пр-р-ротиводействие.

— Я взял слишком быстро и круто? Нужно было плавно — ты об этом? Но тьма!.. Впереди всего полвека, даже меньше. Лет тридцать еще мне отпущено. Что я успею за тридцать лет, если стану медлить? Если буду двигаться со скоростью волов?! Мне нужны люди, Менсон, не волы! Ищу людей… С людьми можно говорить, спорить, их можно убедить. Но легче проложить тысячу миль рельсовой дороги, чем убедить одного-единственного лорда! Никаких слов, никаких аргументов, работают лишь страх и золото. Гнать кнутом, манить овсом — только так.

— Они… не виноваты… — проскрипел Менсон. — Разум… разум — он…

Долго искал эпитета, но так и не нашел. Взамен грохнул каблуком о паркетный пол. Разум неподатлив, как дерево, — это он пытался сказать. Мысль инертна, ходит привычным путем изо дня в день, и легче изменить русло реки, чем перенаправить течение мысли. Менсон прекрасно знал это на собственном опыте: сколько ни пытался он управлять своими мыслями, они все равно текли прежним путем. Порою хотелось разбить череп о стену, взять их в руки и силой повернуть.

— Разум не властен над собой, — понял Адриан. — В этом беда. И моя — тоже. Лорды страшатся прогресса… А я боюсь предательства. Не умею не бояться. «Лучше поверить врагу, чем обвинить друга» — так говорят мудрецы… К сожалению, не обо мне.

— Вор-р-рон?.. — спросил Менсон и пару раз взмахнул руками.

— Марк проморгал мятеж Ориджинов. Да, его вина. Но остальное… Не верьте ее высочеству — в точку. Сибил плетет интригу — и это в точку. Фальшивая ленная грамота для провокации войны — и тут как в воду глядел. Литленды хотят броды через Холливел. Некто — возможно, Ориджин — подделывает грамоту, от моего имени дарует Литлендам броды. И они берут, не задумываясь, ибо очень хотят. Тогда западники кидаются в бой: Литленды посягнули на общие земли, а злодей-император их прикрывает… Все в точности как он сказал. Вот только я не поверил.

— Марк жив, — сказал шут.

— Откуда знаешь?

Он понятия не имел, откуда, и вместо ответа трижды каркнул.

— А Минерва жива?

Этого Менсон не видел. Промолчал, закусив кончик бороды. Адриан тоже умолк. Опустился в кресло, потеребил Вечный Эфес, на палец выпустил из ножен, рассеянным движением вогнал обратно. Клинок издал сухой щелчок. Менсон догадывался, о чем молчит владыка: о смехе. И о сослагательном наклонении — что было бы, если… И об умных девицах. Сам же Менсон молчал об одиночестве. Никто не поймет друг друга лучше, чем два одиноких человека.

— Я пошлю людей в монастырь Ульяны, — сказал Адриан. — И ее там не будет, верно? Она в Первой Зиме или Уэймаре. Ориджин сделает ее знаменем мятежа: тиран должен отречься от власти в пользу невинной монашки-ульянинки… Думаешь, Менсон, я могу ей верить?

— Др-р-ружны!.. — рявкнул Менсон.

— Вопреки опыту и здравому смыслу?..

— Умная девица. Все любят умных девиц!..

Дымный вихрь над головой императора как будто начал редеть. Адриан потянул цепочку на шее, вынул из-за пазухи медальон. Не глядя, потер в ладони, слабо усмехнулся.

Немногие — но Менсон в их числе — видели медальон владыки вблизи. Стеклянный стерженек со стальными колечками на обоих концах — будто