Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Кто-то мог бы возразить на это словами о морской романтике, бескрайнем просторе, чувстве свободы, свежем бризе, наполняющем паруса… Марк рассмеялся бы в лицо сему наивному глупцу. Простор и свобода — это вы, сударь, о темной клетушке в трюме, набитой людьми, будто бочка — сельдью? Романтика, сударь, — это когда ветруган, щедро сдобренный солеными брызгами, вымораживает вам все внутренности вплоть до костного мозга? А свежим воздухом вы изволите звать аромат плесени, жевательного табака, солонины и мужского пота? Этот ядреный запах так крепко прилипает к шхуне, что, кажется, сожги посудину дотла — он и то останется!

Стоит добавить сюда вечную темень в корабельном брюхе и проклятую тесноту: поднимешь голову — ушибешься, сделаешь шаг — налетишь на кого-нибудь. Названный выше романтик мог намекнуть, что в темнице Первой Зимы приходилось похуже… Марк не был согласен. В подземной камере он содержался один; в трюме шхуны такое же пространство делили с ним еще двое греев кайра Джемиса. В камере его кормили; на шхуне, чтобы поесть, требовалось идти куда-то, а затем идти назад и дорогою пытаться удержать пищу в желудке, бунтующем от качки. Наконец, темнице (мое почтение леди Ионе) присуще некое благородство. В своих страданиях узник может найти повод проявить мужество, стойкость, силу духа. На корабле… какое тут мужество, если малец-юнга держится в сто раз лучше тебя? Как тут гордиться силой духа, когда тебя тошнит все свободное ото сна время, передвигаешься ты на четвереньках, а цветом лица не отличаешься от трупа?!

С другой стороны, вполне можно сказать, что Марк коротал время. Если бы описывал свое путешествие какой-нибудь столичной барышне, то выразился бы именно так: «Миледи, я кое-как скоротал время, пока мы шли от Беломорья в Спот…» Когда он заново научился есть и ходить прямо, как подобает человеческому существу, исполнился гордости от своих успехов и смог подумать о чем-то еще — судно уже стояло на якоре у крохотного поселка по ту сторону Кристальных Гор.

Кто-то — кажется, Потомок — сказал ему:

— Слетал бы ты на берег, Ворон. Все наши там развлекаются, ну, кроме вахтенных.

— Благодарю, мой друг, — ответил Марк. — Я потратил столько усилий, чтобы привыкнуть к морской жизни… Сойду на берег — все пойдет насмарку.

— Тогда давай с нами в кости.

Марк осмелел достаточно, чтобы попытаться получить от жизни удовольствие, и согласился. За столом, роль которого играла бочка эля, собрались трое вахтенных: пара матросов и грей Джон-Джон. Когда Марк с Потомком присоединились к ним, вахтенные загоготали:

— Хе-хе, никак черный птах вернулся к жизни! Где только кайр Джемис тебя взял, такого чахлого?..

А Джон-Джон огрел его по спине:

— Ты мне агатку выиграл, молодца! Я поставил, что ты не свалишься за борт. Ху-ху-ху!

Парни сочувствовали Марку: всем известно, что у греев собачья жизнь, а Ворон стоял еще ниже джемисовых греев, да к тому же маялся морской болезнью. Бедолага!..

— Ничего, — сказал Марк, — я чувствую божью руку на своем плече. А знаете, что это значит? Я вас разделаю, как детишек — вот что!

Моряки хохотнули и усадили Марка за «стол», выдали деревянную кружку и пяток костей. Простая игра: мечешь кости, смотришь свои и чужие, один раз можешь перекинуть часть костей. Или можешь не глядя добрать еще кость — тогда не перекидываешь, это зовется «втемную». Задача — собрать фигуру сильней, чем у соперников. Фигуры такие: «вилы» — три одинаковых числа, «малая лесенка» — четыре числа подряд, «телега» — четыре одинаковых, «большая лестница» — пять подряд, а самая сильная фигура — «папаша» — это все пять костей с одинаковыми числами.

Играли по маленькой, на звездочки, чтобы растянуть удовольствие. Вахта сменится только под утро, пить нельзя, делать нечего. Какая радость за час просадить все монеты и разойтись по-злому?

Было их, кроме Марка, четверо.

Ларри — старший матрос, рулевой — любил поговорить. Болтая кости в кружке, приговаривал: «Давай, рыбье брюхо, метни икорки!» или «Тарам-парам, покатилось по дворам!», или еще чего. Между конами размышлял вслух о том, на что падал его взгляд, а когда не хватало слов, что случалось нередко, Ларри вставлял веский эпитет «туды-сюды». Дабы ясно было, что он это не сдуру ляпнул, а со смыслом, Ларри добавлял выразительный жест рукой: туды-сюды.

Худой и высокий Потомок носил куртку с чужого плеча, настолько задубелую от грязи и морской соли, что вовсе не гнулась, а сидела на парне, словно рыцарская кираса. На загорелом как бифштекс лице Потомка пятнами снега сверкали глазные белки и зубы.

Соленый сливал монетку за монеткой и хранил хмурое молчанье. Мог буркнуть только: «Ну», что означало: «Давай уже, мечи свои чертовы кости!», или: «Две», в смысле: «Перекину два числа — авось повезет». Соленый то и дело почесывал бороду, она издавала сочный ворсистый шорох.

Был с ними и грей Джон-Джон, которого за некую провинность кайр оставил на борту. Формою тела грей напоминал сундук: приземистый, широкий, квадратный. Джон-Джон совсем не разумел шуток, но старался смеяться вместе со всеми. Выходило скверно: глухо и мрачно, будто филин ухал. Ху-ху-ух-ху.

Шутили все по мере своих возможностей, даже Соленый и Джон-Джон. Правда, темы для юмора были скудны: что творят парни на берегу с сельскими девками — раз, и кто что вычудит, когда напьется, — два. За час-другой обе темы обсосали до мельчайших косточек, и сделалось тоскливо. Говорить не о чем: все в одном корыте, какую новость ни скажешь — остальные тоже видали. Азарта мало, кто выиграл — не шибко радуется, паршивые медяки — не агатки. А на берегу маячат костры, дразнят своей пляской. Остальные парни там — с вином, с девками… а мы, туды-сюды, тут.

И вот тогда Марк — надо заметить, он выигрывал чаще других, — предложил одну забаву:

— Давайте сыграем не на деньги.

— А на что, туды-сюды? На блох? Так у меня своих довольно.

— Ху-ху-ху!

— Нет, братья, на истории. Кто проиграл, тот рассказывает что-нибудь этакое.

— А что же тут этакого? — возразил Потомок, сверкая белками. — От самого Беломорья ничего такого и не было! Рыбу-копье видали, да на «Лорде Сельвине» один дурак утоп — вот и все приключенья.

— А я не сказал, что из нашего плаванья. Что угодно можешь вспомнить, про кого вздумается. Кто герцога видал, кто дворянку целовал, кто мыша арбалетом убил — всякое сгодится. Но два правила: история