Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Матросы призадумались. Соленый пошуршал бородой, Ларри сказал:

— Пожалуй, оно… туды-сюды… того, весело. Только ты, Ворон, первым начни — покажи, как делается. Выложи ставку на бочку — а там уж и сыграем.

— Ага, угу, ху-ху, — закивали другие.

— Запросто, — сказал Марк, — но только вы потом не жалуйтесь.

— На что?

— История истории рознь. Коли я ставку сделаю, то проигравший на нее ответит по достоинству. Моя история будет на золотой, вот и ваша чтобы не хуже. Идет?

Все мигом согласились и даже подались к Марку: любопытно стало, что же за история на эфес! Ворон кашлянул и сказал:

— Знаю я девицу, которая обыграла императора в стратемы.

— Владыку Адриана?

— Да.

— Девица?..

— Ага.

— И ты ее видел?

— Вот как с тобою говорил. Нет, не как с тобою — она-то покрасивше будет.

— Да врешь, рыбье брюхо! Другим юшку заливай, с нами не пройдет!

Марк ухмыльнулся:

— Чтобы мне в земле не лежать, если вру.

Страшная моряцкая клятва, подслушанная днем ранее, возымела действие. Глаза матросов поползли на лоб:

— Выходит, не врешь?.. Вот это да! Что же за девица такая?.. Девки — они что твои куры: пятак от дюжины не отличат…

Наслаждаясь произведенным эффектом, Марк рассказал об игре Минервы с Адрианом.

— Поди ж ты!.. А как барышня… туды-сюды… выглядела?

Марк описал.

— А имя ее?

— Вот имя я вам, братцы, не могу сказать. Бедняжка и так хлебнула горькой за свою дерзость: услали ее в монастырь.

— В монастырь?..

— Подземный, — веско уточнил Марк. Матросы притихли.

— Ну, чего молчите? Моя ставка на бочке, теперь играем. Кто сольет, должен выложить монету не мельче моей.

Метнули кости. Ларри заказал втемную и добрал четверочку. Потомок перекинул и набрал «вилы» на тройках. Джон-Джон и Соленый набрали по «короткой лесенке», Марк — «телегу» на шестерках. Ларри вскрыл три четверки. Потомок проиграл.

— Ну-ка, дружок, выкладывай историю!

— Ведомо вам или нет, — степенно изрек матрос, — а я — прямой и полноценный потомок святой Праматери Мириам Темноокой. Вы, поди, считаете, что всех мириамцев перебили насмерть янмэйцы еще при Багряной Смуте, да только оно не совсем так. Имелись у тогдашнего владыки — которого янмэйцы-то прирезали — двое племянников. Владыка перед войною призвал всех своих мириамцев-родичей ко двору, но племянники решили: нельзя класть все деньги в один кошель! И вот поехали они не в Фаунтерру, а совсем наоборот. Когда в столицу нагрянули янмэйцы и порубили на капусту всю темноокую братию, то племяннички владыческие были уже далеко. Не без причины они опасались янмэйского гнева и потому схоронились на безлюдном острове, а остров тот прозвали Материнским. Он и сейчас так зовется, это название — оно как намек: если парень из рода Мириам, то поймет, кто есть самая первая и святая Праматерь, и потянется на остров. Так за века на Материнском острове и собрались все мириамцы, кто смог уцелеть. Родили детей и внуков, а там и правнуков, и всех остальных. Мой отец — ведомо вам или нет — как раз и есть правнук Темноокой Мириам, что выжил на острове. А доказательством тому — моя наружность.

С важностью епископа, правящего службу, Потомок поднес светильник к лицу. Впрочем, все и без того прекрасно знали, что кожа Потомка имеет цвет крепкого кофе с тремя каплями молока, а радужки глаз — как спелая черника.

— Это я вам, братцы, в полном секрете сообщаю, — добавил матрос. — Ведь если какой-нибудь лорд-янмэец узнает мою тайну, то сразу пошлет холуев за моей головушкой. Считайте, что вверил вам жизнь свою!

— Да какая к чертям коровьим тайна? — воскликнул Джон-Джон. — Ты ее всякий раз говоришь, как выпьешь, ху-ху-ху! Весь Север знает, что во флоте Флеминга служит черномордый моряк и зовется мириамцем! Ты уже всем похвалился: и матросам, и боцманам, и греям, и капитанам! Рыцарей встретил — им тоже наплел про свою Праматерь!

— И девкам завсегда эту песенку поешь! — вставил Соленый. — Всякий бордель на побережье тебя знает, с порога орут: «Потомок Праматери явился!.. Давай, иди к нам, черненький, заждались!»

Потомок насупился:

— Эх, все язык мой длинный… Доведет меня однажды до плахи… Хотя бы ставку примете?

Матросы отказали, но Ворон снисходительно кивнул:

— Отчего нет? Хорошая история. Все слыхали, но мне-то впервой! Принимаю.

Хлебнули пива, метнули кости.

Теперь проиграл Джон-Джон. Недолго думая, он рассказал про двухголовую собаку. Она-де живет на псарне у одного нортвудского барончика, и тот ею страшно дорожит: Предметы имеются у многих дворян, а чудесная псина — лишь у него. На охоте ей цены нет: барончик так ее натаскал, что левая голова чует след лисицы, а правая — зайца. И лают головы на разный голос, так что по лаю сразу поймешь зверя. Правда, и жрет собака за двоих. Ху-ху-ух!

Матросы откинули эту историю:

— Твой кайр, Джон-Джон, говорил, что эта собака давно издохла. А кто помер, о том не сказ.

Марк тоже покачал головой:

— Я про девицу благородную, Потомок — вообще о Праматери, а ты со своей собакой…

Джон-Джон призадумался и вспомнил другое. Его хозяин (Джон-Джон звал его «Мой») как-то сошелся в поединке с другим кайром. А дело было в горах, вот они и решили драться не просто так, а на подвесном мосту над пропастью, внизу которой бушевала река. Скрестили мечи, стали рубиться. Полчаса рубятся, час — никто не уступает. Тут хитрый противник Моего возьми да и замахнись на веревку, что держит мост. Мой парировал удар — кому охота полететь в пропасть? А враг только этого и ждал: крутанул клинком и выбил у Моего меч. Клинок исчез в реке, враг сказал: «Неохота рубить безоружного. Сдавайся — пощажу!» Мой говорит: «Черт с тобой, руби». Враг только замахнулся — Мой прыгнул на него, схватил за руку и вывернул кисть так, что меч врага тоже упал в ущелье. Ху-ху-ху! Но враг левой рукой выхватил кинжал, а Мой тоже выхватил, и стали драться на ножах. Еще полчаса рубились кинжалами. Но вот оба одновременно измыслили финт и вместе провернули, и оба друг друга полоснули по запястьям. Кинжалы тоже выпали из рук. впору бы им помириться, но Мой сильно осерчал: меч его пропавший был