Создатели монстров - Рональд Гросс

это вполне официальный юридический термин – дочку миссис Клэйборн, мать явилась в город для встречи со мной. Ее реакция была прискорбной, она назвала произошедшее катастрофой. Она безмерно себя упрекала за то, что потеряла бдительность и дала вам возможность спутаться с нашей общей подопечной, но необычайная и, если можно выразиться, неприличная скорость развития событий помешала ей «исполнить свой долг» – здесь я привожу в точности ее собственные слова. Я не знаю, что она понимала под этим «долгом» и какие взгляды у самой женщины и покойного профессора Бэрроудейла были на будущее ее дочери. Допускаю, что ее ужас от вашего поступка был преувеличен в свете того, что вы загладили свою вину, насколько ее в принципе можно было загладить, скороспелым браком с Юноной. Так или иначе миссис Клэйборн не объяснила мне ситуацию, но я уловил, что она торжественно обещала сделать все возможное, чтобы предотвратить брак своей дочери, раскрыв некие сведения, известные только ей и покойному профессору. Подробности мне неизвестны, но предполагаю, что они содержатся в письменном заявлении – его-то мне и нужно передать вам. После этой беседы я больше не встречался с миссис Клэйборн, но поехал в Космополис, чтобы уладить ее дела и поприсутствовать на дознании.

– На дознании?

– Вы что, не читали утренних газет?

– Я прибыл вчера вечером, а сегодня ранним утром отправился прямо к вам, так что увольте!

– Дознание произошло вчера, и к вечеру тело миссис Клэйборн нашло свой последний приют на местном кладбище. Она желала, чтобы ни вы, ни ее дочь более не видели ее. Она имела на то право: думаю, ее бренные останки представляли собой неуместное зрелище для молодой дамы, готовящейся стать матерью…

– Итак, вы уже в курсе.

– Да. Не удивляйтесь. Я узнал от служанки, что, получив письмо от нашей подопечной о ее положении, миссис Клейборн провела два дня, не вставая со стула, отказываясь от еды и встреч с соседями – с ними, как призналась она сама, была знакома лишь поверхностно. Безутешная женщина не выходила из гостиной, и на третье утро горничная, только войдя, обнаружила ее бездыханное тело на софе, насквозь пропитанной кровью. Миссис Клэйборн весьма, скажем так, неумело нанесла себе рану в области шеи простым перочинным ножом. Очевидно, смерть наступила от медленной потери крови. Ее трахея не была задета, только яремная вена повреждена настолько, чтобы кровь вытекала постепенно… очень медленно, и смерть вышла мучительной, увы. Она оставила послание для меня, и вам тоже стоит его прочесть.

Он протянул мне листок с хаотично пляшущими рукописными строчками. Там было написано следующее:

Я не могу с этим жить, я оказалась трусихой: я ведь знала, что так и будет, когда придет час. Я должна была… но не смогла. Я решила уйти из жизни. Я не могу смотреть в глаза Юноне, она никогда не должна узнать, я обещала Полу Б. передать документы тому, кто пожелает взять ее в жены. Я не успела, но даже если бы и было время, уверена, я не сумела бы. Их должен увидеть мистер Мэгли – только он и никто другой, даже вы. Они у вас – та папка, переданная мной вам после кончины Пола Б. Он поймет. Что бы он ни предпринял потом, я заочно прощаю его, это не его вина, а моя; он поймет, как только все прочтет. Да поможет Господь ему и ей заодно. Это все чудовищная ошибка.

Урсула Клэйборн

– И как же… как же это все понимать? – спросил я таким изменившимся голосом, что еле-еле себя узнал.

– Мне неизвестно. Однако, профессор Мэгли, я испытываю крайний ужас и искренне вам соболезную. Пол Бэрроудейл был личностью весьма эксцентричной. В его прошлом были моменты, скрытые от посторонних глаз, и то, что я смог уловить по обрывочным сведениям и его случайным ремаркам, повергало даже меня – человека, привыкшего к странностям человеческой психики, – в трепет. Не утверждаю, что мистер Бэрроудейл был психически нездоров – напротив, он был на редкость вменяем, но… он питал в себе жуткое и болезненное влечение к запретному. Вопреки тому, что мое мнение о ваших действиях не изменилось, уверяю вас, я глубоко сочувствую, опасаясь, что наказание за содеянное вами – а я рассматриваю это именно как преступление, – может стать непосильным грузом для любого человека. И все же я ничего не знаю наверняка, лишь строю предположения, но и от этих догадок моя голова идет кругом. Сейчас я отдам вам папку с документами – именно на нее миссис Клэйборн ссылалась в своей предсмертной записке. Мне стоило немалого труда сокрыть эти материалы от следователей, но я руководствовался профессиональной этикой и тем, что бумаги принадлежали не ей, а Бэрроудейлу, а значит, вам и мне как его душеприказчикам. – С этими словами старик вручил мне большой картонный конверт, на каждом клапане запечатанный сургучом с оттиснутой личной печатью Пола Бэрроудейла.

– Если дозволите мне еще совет, – продолжал он, – я искренне прошу вас не вскрывать это, пока вы и ваша жена не уладите жилищный вопрос. До тех пор вам понадобится все присутствие духа и ума. Не стану скрывать от вас, что вы навлекли на себя много такого, что, по всей видимости, негативно скажется на вашей карьере и положении в университете.

Во рту у меня пересохло, как у морфиниста, и могильный холод растекался по телу до самых кончиков пальцев на руках и ногах. Я чувствовал, что мой мир рушится, и неведомые мне силы погребают меня под его тяжкими обломками.

Я вернулся к Юноне будто в полузабытьи. К счастью, она была на удивление спокойна и не проявила никакого интереса к моему визиту к поверенному. Прошло несколько дней. За это время я наведался в Космополис, снял скромный меблированный домик и, повинуясь внутреннему порыву, принял на работу служанку, ранее работавшую у миссис Клэйборн. Не знаю, было ли это следствием нервного напряжения, предчувствием грядущей беды или же голосом совести, но мне казалось, будто кое-кто из знакомых и коллег смотрит теперь на меня с непристойным любопытством, а общение с товарищами по работе с тех пор не клеится.

Так моей главной целью стало налаживание быта и познание правды, какая бы тьма в той ни поджидала.

Я привез Юнону в Космополис, где она обосновалась в своем новом доме, словно кошка в уютной корзинке. Она ни разу не заговорила о судьбе своей матери. Я наказал служанке, обладающей неуемным любопытством, не говорить с Юноной на определенные темы, но