Создатели монстров - Рональд Гросс

Я видел ее однажды: прогуливаясь с Бэрроудейлом, мы встретили миссис Клэйборн и ребенка – уродливое, землисто-смуглое маленькое существо, показавшееся мне на редкость отталкивающим. Миссис Клэйборн выглядела как нервная, увядшая, абсолютно невзрачная женщина с повадками тихони и не запоминающейся внешностью. Она никуда не ходила и никого не хотела знать. Ни мать, ни дочь ни в малейшей степени не занимали мои мысли. Время от времени, припоминаю, студенты презрительно отзывались о «женщине старика Бэрроудейла», но иных настойчивых пересудов по университету не ходило.

Несколько лет пролетели незаметно, как день. За это время работа в лаборатории и на факультете, а также радость товарищеского общения так тесно сплелись воедино, что я даже отклонил предложение о профессорской должности в Северном университете. Я не хотел разлучаться с Полом Бэрроудейлом и прерывать наши совместные исследования, имевшие огромную физиологическую значимость. Он был мне признателен за это решение и, я уверен, не упускал возможности донести до руководства, что видит во мне подходящего и наиболее желаемого преемника на кафедре после его ухода на пенсию или в случае его кончины. А кончина его, к сожалению, наступила неожиданно, с ужасающей быстротой… Всего за несколько дней до нее Бэрроудейл выглядел измученным, нервным и каким-то, не знаю, потерянным. Мне было известно, что он несколько раз навещал миссис Клэйборн. Одним вечером он вернулся домой совершенно обессиленным и промокшим до нитки. На следующий день у него поднялась высокая температура, а к вечеру развилась септическая пневмония в самой опасной форме. Через сутки его не стало.

Вскоре я узнал, что Пол Бэрроудейл определил меня, наряду со своим юридическим представителем, уважаемым пожилым человеком из высшего света Лондона, исполнителем завещания и распорядителем всех дел. Миссис Клэйборн была назначена получательницей ежегодного дохода в шестьсот фунтов стерлингов; после ее кончины выплаты должны были перейти к Юноне. Вероятно, Бэрроудейл не имел близких родственников, ибо оставшаяся часть его состояния была передана в дар университету.

Бедная женщина, казалось, была опустошена кончиной Бэрроудейла. Она навещала меня в Космополисе всякий раз, когда ей требовалась консультация по делам, оставаясь все такой же тревожной, тусклой личностью. Должен признаться, я питал надежду, что она как-нибудь упомянет об отце Юноны, но, несмотря на мои ненавязчивые попытки, она ни разу не ответила на мой интерес, а я, не испытывая особого любопытства, не стал углубляться в этот вопрос. Меня куда больше заботило то, что я стал преемником профессора на кафедре физиологии – соответственно, у меня не было ни времени, ни желания беспокоиться о своих двух негаданных подопечных.

Забежим теперь вперед во времени. Последний семестр подошел к концу, и весь наш преподавательский состав радостно гудел в предвкушении долгого отпуска. Я запланировал длительный вояж через Луару на юг Франции: оставленные мне завещанием Бэрроудейла щедрые десять тысяч фунтов могли не просто позволить мне это путешествие, но и приятно его скрасить. В этот памятный день я получил от пожилого лондонского компаньона по распорядительству наследием Бэрроудейла какую-то бумагу, связанную с изменением плана инвестиций. Решение требовало подписи миссис Клэйборн, и я, не располагая временем для сочинения корреспонденции, вскочил в свой двухместный автомобиль и поехал к ней домой прямой наводкой. Каково же было мое удивление, когда на мой звонок в дверь откликнулось самое прелестное создание из всех, мною виденных за жизнь, а я ведь повидал немало!

– Миссис Клэйборн?.. – начал было я.

– Матери нет дома, – ответила прелестная незнакомка. – Вы же профессор Мэгли? Ах, прошу вас, заходите внутрь.

Она протянула мне руку, и я осторожно пожал ее. Так, держась друг за друга, мы с ней и вошли в гостиную – уютное маленькое помещение, обставленное с хорошим вкусом и все еще несущее на себе сильный отпечаток прижизненных пристрастий Бэрроудейла. Здесь все было устлано персидскими меховыми коврами, пропитанными теплым, чувственным духом, и я вдруг понял, что от пальцев девушки, плотно сомкнутых на моих собственных, идет будто электрический разряд, посылая волну сильного физического желания прямо в бедный мой мозг. Когда она наконец дозволила мне свободу, выпустив руку и встав перед мной, да еще при этом чуть приотворив губы в улыбке, более возбуждающей, чем все, что мне до сей поры доводилось видеть, я просто онемел и застыл, тараща глаза на нее. Мое сердце бухало в груди молотом.

Передо мной стояло изящное существо, ростом выше среднего, скорее драпированное, чем одетое, в тускло-красный шелковый халат, сдержанно зафиксированный на ее талии замшевым пояском. Халат, запахнутый в области груди – и одна грудь, совершенной формы, почти вырывалась из складок ткани, – опускался немного ниже колен, где босые ноги были обуты в меховые домашние тапочки. Мне казалось, что под этим облегающим одеянием на ней совершенно ничего нет! Ее лицо трудно было описать простой, расхожей палитрой слов, используемой джентльменами для живописания женской красоты: у нее были каштановые густые волосы, собранные в свободный пучок на макушке, и очень густые темные брови, бросавшие тень на по-египетски длинные, ленно полуприкрытые глаза; и само лицо имело золотисто-смуглый оттенок из-за пушка, едва заметного на щеках, но очень явного в уголках верхней губы. Она опустила руки, глядя на меня с этой завораживающей улыбкой, а кончик ее алого языка медленно пробежал вдоль нижней губы. Даже в этот сам по себе магический момент я поразился ее маленьким, но удивительно длинным клыкам, почти собачьим, что придавали ее улыбке какое-то невыразимое и уникальное очарование.

Не говоря ни слова и, думается, совершенно бессознательно я протянул ей руки, и она сама шагнула в мои объятия. Я прижал ее тело к себе, и наши губы соединились. До тех пор я считал, что изведал поцелуи. Наивный я! Томительная страстность лобзаний Юноны не походила ни на что, о чем я мог мечтать, что мог представлять в грезах. Ее язык, искавший мой, был странно длинным и твердым, и, несмотря на все исступление, ее вкусовые сосочки запомнились мне набухшими и почти шероховатыми. Утонченная сила ее поцелуя видится мне чем-то за гранью описания. Она плотно сдавила меня руками, сплетя пальцы у меня за спиной, и ее теплая ляжка проскользнула меж моих колен с игривой уверенностью. Уверен, что упал бы, если бы она мягким движением не высвободилась и, снова найдя мою руку, не потянула меня к низкому дивану, покрытому тонко выделанными шкурами – очевидно, тут она и нежилась, когда я пришел. Добравшись до дивана, она бросилась на шкуры, и тут ее на диво мускулистая, лишенная девичьей рыхлости нога,