Создатели монстров - Рональд Гросс

Баццони на скрытые стороны ее сути внезапно пробудил в нем тысячи неясных подозрений, и все они вновь отчетливо встали перед его глазами, подобно оскаленным дьяволам. Но он приложил все старания, чтобы разогнать их и возразить Баццони с уверенностью истинной любви:

– Синьор профессор, вы были другом моего отца, и я желаю верить в ваше намерение перенести часть вашей дружбы на меня. Мне не хотелось бы ничем нарушать того чувства почтения, какое я обязан питать к вам, поэтому здесь я умоляю вас выбрать иной предмет для разговора. Вы не знаете синьорины Беатриче и потому не можете понять, какое зло – нет, святотатство! – совершают те, кто легкомысленно или оскорбительно отзывается о ней.

– Джованни! Мой бедный Джованни! – промолвил профессор голосом, полным самого ласкового сочувствия. – Я знаю эту несчастную девушку гораздо лучше, чем вы. Вы должны выслушать правду об этом отравителе Раппачини и его ядовитой дочери, столь же ядовитой, сколь и прекрасной! Слушайте же, и даже если вы станете оскорблять мои седины, это не заставит меня замолчать. Эта древняя легенда об индийской красавице превратилась в факт, благодаря глубоким познаниям отца Беатриче в смертоносных искусствах!

Джованни застонал, закрыв лицо руками.

– Раппачини не жесток по натуре, – продолжал Баццони, – но он любит науку больше всего на свете, больше собственной и любой чужой жизни. И чтобы открыть одну из тайн природы, он готов принести в жертву любую жизнь. Отцовские чувства к своему ребенку не остановили его – прошло уже немало времени с тех пор, как он схоронил свое сердце на дне химических реторт. Вот и Беатриче он сделал жертвой своих опытов… Она, конечно, не испытывает физических страданий от этого. Ее организм приучен к ядам, они сделались составной частью ее существа. Беатриче юна, жизнерадостна, блещет красотой и здоровьем. Но одна капля ее отравленной крови… одна слеза, упавшая из этих прекрасных глаз… все это грозит смертью всякой живой твари. Думаю, Раппачини избрал и вас объектом какого-то нового жестокого опыта. И какая тогда судьба ожидает вас? Смерть, если не что-нибудь похуже! Когда доктор ставит целью интересы того, что считает «чистой наукой», он ни перед чем на свете не остановится.

– Но это ужасный сон, – прошептал Джованни, – наверное, это только сон…

– Ободритесь, не теряйте мужества, дитя мое, пока еще не в чем отчаиваться! Быть может, нам удастся даже избавить это несчастное дитя от ужасной участи, приготовленной ей безумием отца. Взгляните-ка на этот серебряный флакон. Он произведение знаменитого Бенвенуто Челлини и может быть предложен в подарок самой гордой красавице Италии. Но содержимое его – вот что поистине бесценно: одна капля содержащегося в нем могучего противоядия была способна обессилить самые ужасные отравы Борджиа. Не сомневайтесь же в том, что оно подействует и против ядов Раппачини. Подарите этот флакон Беатриче, заставьте ее выпить жидкость и ждите наилучших результатов!

Баццони поставил на стол восхитительный флакон, верх искусства флорентийского художника, и тотчас же удалился, желая дать своим словам необходимое время для того, чтобы они подействовали на молодого человека.

– По крайней мере, я уничтожу этого Раппачини, – говорил он самому себе, спускаясь по лестнице. – При всем том, нужно сознаться, что это удивительный человек. Да, в самом деле, удивительный, но тем не менее он все же жалкий эмпирик, шарлатан… такому, как он, из уважения к нашей профессии мы не должны позволять заниматься медициной…

В это время Джованни терзался жесточайшей нерешимостью. Нужно ли сомневаться ему в своей Беатриче или следовать тайному влечению своего сердца? Должен ли юноша верить словам Баццони и тем подозрениям, что пробудились в его душе при виде случая с ящерицей, с увядшим букетом, со жгучими метками на руке там, где девушка коснулась его? Среди этой решительной борьбы молодой человек ощущал, как сильно возрастает в нем любопытство по отношению к Беатриче. Оно было настолько сильно, что Джованни твердо решил удовлетворить его, подробно расспросив девушку и возобновив как можно тщательнее свои наблюдения. Преследуемый этим решением, он посетил цветочника и взял у него букет из самых свежих цветов, еще покрытых блестящей россыпью росинок.

Был как раз тот час, когда он обыкновенно спускался к Беатриче. Прежде чем сойти вниз, Джованни взглянул в зеркало, страшась увидеть в нем свое измученное, истомленное какой-нибудь неизвестной болезнью, чьи симптомы умудрились ускользнуть от внимания, лицо. Он был приятно удивлен, заметив, что еще никогда цвет его кожи не был так свеж, да и глаза казались исполненными жизни и блеска. «По крайней мере, – подумал он, – ее яд не успел еще коснуться моего организма. Да и сам я не цветок, гибнущий от одного касания».

И тут его взгляд упал на букет, все это время удерживаемый им в руке. Необъяснимый, леденящий ужас охватил его, когда он заметил, что недавно распустившиеся и сверкающие росой цветы поникли головками и увяли, точно сорванные давным-давно! Белее полотна Джованни замер перед зеркалом, в испуге глядя на свое отражение, как будто узрел перед собой монстра.

Вспоминая слова Баццони о странном запахе в комнате – должно быть, исходившем от его собственного отравленного дыхания! – Джованни содрогнулся от страха перед самим собой. Выйдя из ступора, он заметил паука, усердно плетущего обширную паутину в углу старинного карниза; усердный труженик энергично и ловко сновал туда-сюда по сложным переплетениям нитей.

Джованни наклонился поближе к ткачу и, набрав полную грудь воздуха, выдохнул на него. Тот резко остановил работу. Нежные нити задрожали, сотрясаемые конвульсиями маленького тела. Джованни снова дунул на паука, направив более сильный поток воздуха, теперь отравленного и ядом его души. Он не понимал, какие чувства им движут – злоба или просто безысходность. Паук в агонии дернул лапками и мертвый безвольно повис в сетях.

– Проклятье! Проклятье! – с отчаянием воскликнул Джованни. – Неужели я настолько пропитан ядом, что мое дыхание смертельно даже для несущего собственный яд паука?

В это время он услышал за окном переливчатый голос Беатриче:

– Джованни, почему ты не идешь? Я давно жду тебя.

– Сейчас иду! – ответил несчастный юноша. «Да, – проговорил он уже про себя, – уж конечно, я хочу быть сейчас возле тебя, Беатриче… Ты одна, к кому я могу приблизиться без страха сделаться убийцей».

И он сбежал по лестнице, как безумный, и выскочил в сад.

Ласковый взгляд девушки и ее оживленная улыбка сразу утешили Джованни. Он встал подле нее, молчаливый и неподвижный. И когда она сказала: «Ну что же, идем!», молодой человек последовал за ней, как послушный ребенок. Когда они подошли к огненно-алому