Создатели монстров - Рональд Гросс

В то время, как он изучал сад, послышался шелест шелкового платья. Обернувшись, Джованни увидел Беатриче, выходившую из-под сводов старинного портала. Он пока не решил, как следует поступить: извиниться ли перед девушкой за непрошеное вторжение в сад или же сделать вид, что он находится здесь с ведома, если не по желанию самого доктора. Но поведение Беатриче позволило ему обрести непринужденный вид, хотя и не избавило от сомнений: кому он был обязан удовольствием ее видеть? Заметив его у фонтана, она пошла ему навстречу легкой походкой. Хотя на лице ее было написано удивление, его скоро сменило выражение доброты и искренней радости.

– Вы, вероятно, знаток и любитель цветов, синьор, – произнесла она, улыбаясь, явно намекая на букет, брошенный им к ее ногам из окна. – Я вовсе не удивляюсь, что, любуясь издали редким собранием растений моего отца, вы уступили искушению полюбоваться ими поближе. Если бы он был с нами, он мог бы сообщить вам интересные сведения о природе и свойствах своих питомцев, так как изучению их он посвятил всю свою жизнь, и этот сад составляет для него весь мир.

– Кажется, и вы сами, синьора, – возразил ей Джованни, – если только верить молве, также глубоко проникли в тайные свойства всех этих цветов. Если бы вы соизволили быть моей руководительницей, то, благодаря вашим объяснениям, я мог бы достичь не меньших успехов, чем под руководством самого доктора Раппачини.

– Как же, обо мне ходят такие слухи? – воскликнула Беатриче со звонким смехом. – Меня считают такой же ученой, как мой отец? Вот, в самом деле, превосходная выдумка! Нет, синьор, я хотя и выросла среди этих цветов, но не знаю о них ровно ничего, кроме цвета и запаха. Прошу вас поэтому не верить глупым выдумкам о моей мнимой учености и обо мне судить лишь по тому, что вы узнаете и увидите сами.

– Должен ли я верить вполне тому, что видел? – сказал молодой человек, намекая на то, чему был свидетелем раньше. – О, нет, синьора, вы требуете слишком много. Скорее прикажите мне верить лишь тому, что вы скажете.

Без сомнения, Беатриче поняла его намек, так как внезапная краска прихлынула к ее щекам. Она взглянула прямо в лицо Джованни и ответила с крайним высокомерием:

– Да, я это приказываю вам, синьор. Забудьте о том, что вы могли видеть. То, что вам кажется верным, может оказаться и ложным, но слова Беатриче Раппачини идут от сердца, незнакомого с притворством. Им одним вы обязаны верить!

Ее горячность показалась Джованни светом самой истины. Однако пока она вещала, восхитительный аромат наполнил окрестный воздух, и юноша боялся вдыхать его полной грудью. Было ли то дыхание Беатриче, распространяющее это жгучее благоухание, или это дышал сам сад? А может, так остро и дурманяще пахли цветы, приколотые к ее корсажу? Этого Джованни не мог определить. На недолгий миг он почувствовал, что вот-вот упадет в обморок, но эта слабость тотчас же исчезла, и Джовании, посмотрев в глаза милой деве, бывшие зеркалом ее искренней души, незамедлительно и всецело ей поверил.

Между тем яркая краска, заливавшая щеки Беатриче, мало-помалу исчезла. Она вновь повеселела и, казалось, ощущала живейший интерес в разговоре с Джованни. Можно было сказать, что это разговаривает единственная обитательница какого-то далекого пустынного острова с пришельцем из цивилизованного мира. Очевидно, что все известное ей о жизни ограничивалось пределами ее сада. Она осыпала молодого человека тысячей очень наивных вопросов о Падуе, о его родине, друзьях, матери, сестрах – вопросов, обличающих такое неведение житейских обстоятельств и задаваемых со столь наивной кротостью, что юноша отвечал ей, будто ребенку. Ее душа вполне раскрывалась перед ним, походя на прозрачный ключ, выбившийся из земных недр к ослепительному сиянию солнца и словно дивящийся тому, что его воды одновременно отражают небо и твердь; безумно прыгая, он покрывает свою поверхность радужными пузырьками, напоминающими блеском алмазы. Точно так же глубокие мысли и блестящие образы мелькали одни за другими даже в самых ребяческих вопросах Беатриче. Время от времени Джованни дивился тому, что идет подле прелестного создания, кому его воображение в припадке нелепого ужаса приписало столь гибельные качества. Он был безмерно удивлен также и тем, что разговаривает с ней как брат с сестрой – искренне и просто.

Беседуя, они прошли поперек всего сада, сделав притом несколько оборотов по его извилистым аллеям. Вскоре они достигли развалин фонтана и растущего близ них удивительного растения, осенявшего водоем пурпурными ветвями. Оно испускало запах особого рода, и он показался Джованни тем же самым, какой он приписал дыханию Беатриче, но гораздо более сильным. Едва взор Беатриче упал на растение, юноша увидел, как она прижала руку к сердцу, словно желая удержать его порывистое биение.

– Впервые в жизни, – сказала она, обращаясь к цветку, – я забыла о тебе.

– Мне помнится, синьора, – произнес Джованни, – что вы обещали мне одну из этих рубиновых веток взамен того букета цветов. Позвольте же мне сорвать ее и сохранить на память о нашем свидании. – Говоря эти слова, он сделал шаг вперед с намерением взяться за одну из веток куста, как вдруг Беатриче, побледнев от страха, вскрикнула и схватила его за руку, отдернув назад с такой силой, какую трудно было в ней заподозрить.

– Не прикасайся к нему! – вскричала она дрожащим голосом. – Заклинаю тебя твоей жизнью – не тронь его. Это растение гибельно!

Затем, закрыв лицо руками, она убежала от него и скрылась под готическим порталом. Там Джованни, провожавший ее взглядом, заметил изможденную фигуру и бледное лицо доктора Раппачини, бывшего немым свидетелем этой сцены.

Едва Джованни очутился в уединении своей комнаты, как образ его возлюбленной Беатриче предстал перед ним во всем блеске девственной красы и душевной чистоты. Она была одарена самыми восхитительными качествами женщины – достойная обожания и, со своей стороны, способная в любви на подвиги! Все признаки, прежде им считаемые только доказательствами роковых свойств ее духовной и телесной природы, были либо позабыты, либо софистикой страсти обращены в драгоценные качества, делавшие Беатриче тем более достойной восхищения, что она была единственной в своем роде. Все, что раньше казалось в ней чудовищным, теперь виделось прекрасным, а то, что неспособно было подвергнуться подобной алхимической трансформации, ускользнуло и потонуло в омуте недодуманных мыслей, коими полнятся сумрачные чертоги, скрытые от яркого света нашего сознания.

В этих размышлениях провел Джованни ночь и заснул, лишь когда заря пробудила цветы