Создатели монстров - Рональд Гросс

под тщедушной наружностью у этого слабого старика скрывался закаленный дух. Этот человек, проходя мимо профессора, обменялся с ним холодным поклоном, при этом его взгляд остановился на Джованни с неприятной сосредоточенностью. Тем не менее во взгляде этом не было ничего враждебного, он походил скорее на пытливый взор ученого, чем на взгляд обыкновенного любопытствующего.

– Это доктор Раппачини, – проговорил шепотом профессор Баццони, когда незнакомец уже отошел от них. – Видел ли он вас до этих пор?

– Не знаю, – ответил Джованни, вздрогнув при имени Раппачини.

– Полагаю, видел… определенно видел! – заметил Баццони с живостью. – И у него на вас есть свои виды, иначе он не стал бы так всматриваться! Я уже подмечал за ним такой взгляд, когда он с холодным, но опаленным неким внутренним огнем лицом наклоняется над птахой, мышью, бабочкой, убитыми испарениями его ядовитого сада… Взгляд этот так же глубок, как сама Природа, только нет в нем свойственных Природе теплоты и любви. Я, синьор Джованни, ручаюсь жизнью: вы без вашего ведома служите предметом одного из опытов доктора Раппачини!

– Вам угодно свести меня с ума? – вскричал вне себя Джованни. – С вашей стороны, господин профессор, это очень дурная шутка!

– Я повторяю вам, мой бедный друг, что Раппачини обратил на вас свои взоры с какой-либо научной целью. Вы попали в его безжалостные руки, и я сильно обманусь, если вдруг предположу, что синьора Беатриче не играет в этом некой таинственной роли…

Найдя настойчивость Баццони невыносимой, Гвасконти рванулся в сторону и, прежде чем профессор смог опомниться, был таков. Баццони проводил взглядом молодого человека и, покачивая головой, пробормотал:

– Беды я не допущу. Мальчик – сын моего друга, и с ним не должно случиться никакого несчастья, какое не способно отвратить медицинская наука. Кроме того, со стороны доктора Раппачини непростительно дерзко вырвать юношу из моих рук, если так можно сказать, и использовать его для своих чудовищных опытов. А его дочь? Я буду тщательно следить за ней… Быть может, мудрый Раппачини, я заставлю вас потерпеть поражение там, где вы менее всего его ждете…

Между тем Джованни, пробежав по отдаленным и запутанным улицам с умыслом заставить Баццони потерять всякий след, добрался до дверей своего дома. Он постучался, и старуха Лизавета открыла ему дверь с таинственной улыбкой, словно желая привлечь к себе его внимание. Но это было напрасно, так как возбужденное состояние молодого человека вскоре уступило место полному упадку настроения.

– Хорошо ли синьор прогулялся, как себя чувствует сегодня, не нужно ли ему чего? – протараторила старая женщина. Лицо ее, сведенное подобострастием, потешно походило на маску гротескной средневековой скульптуры, потемневшую от времени. Но Джованни посмотрел на нее непонимающими, лихорадочно горящими глазами и, ничего не ответив, стал подниматься по лестнице.

– Если синьору не нравятся прогулки по городу, он всегда может пройти в сад доктора Раппачини. Из этого дома есть ход! – крикнула Лизавета ему вслед.

– Что?! Ход из дома в сад? – воскликнул, не веря своим ушам, Джованни и спустился с лестницы. – Покажите мне, где он находится!

– Тише, тише, не говорите так громко, – прошептала Лизавета, прикладывая палец к губам. – Да, одна дверь здесь выходит в докторский сад, где вы можете любоваться самыми редкими, несказанно прелестными цветами. Многие из молодых людей в Падуе охотно бы заплатили мне золотом за одну только возможность туда проникнуть.

Джованни сунул дукат в ладонь старухи.

– Укажите мне дорогу в сад, – коротко произнес он.

В то же время у него мелькнуло в уме подозрение, несомненно возникшее вследствие последнего его разговора с Баццони. Вмешательство старухи Лизаветы, быть может, могло быть приписано коварному плану доктора Раппачини, обрисованному профессором. Но это подозрение, хотя и смутив Джованни, не обладало достаточной силой, чтобы удержать его от попытки войти в сад. Едва забрезжила возможность сблизиться с Беатриче, он понял, что именно к этому стремилась каждая клеточка его тела. Не имело вовсе значения, ангел она или демон. Он был обреченно притянут к ней и должен был покориться силе, влекущей его к непредвиденному исходу. Однако парадоксально, его вдруг охватили сомнения: а не была ли пылкая заинтересованность девушкой лишь иллюзией и действительно ли его чувство столь глубоко, чтобы оправдать безумие, толкающее в лицо неизвестности? Не является ли все это плодом незрелой страсти, не имеющей ничего общего с подлинными чувствами?

Он замер в нерешительности, готовый отступить… но все равно двинулся вперед. Старая женщина провела Джованни лабиринтом длинных темных коридоров и наконец подвела к двери. Слегка приоткрыв ее, он уловил шелест листвы и увидел зелень деревьев, пронизанную солнечными лучами.

Джованни сделал шаг вперед и, с усилием раздвинув цепкие побеги, обвивавшие потайную дверь, оказался в саду доктора Раппачини, прямо под окном своей комнаты.

Как часто, когда невероятное становится реальностью и призрачные мечты обретают ощутимые формы, мы внезапно обнаруживаем в себе невозмутимость и хладнокровие в обстоятельствах, мысль о коих прежде довела бы нас до исступления от радости или ужаса! Судьба любит играть с нами подобным образом. Страсть может ворваться внезапно, а может и неоправданно задерживаться, когда, казалось бы, благоприятное стечение обстоятельств должно было бы вызвать ее немедленное появление. Так было и с Джованни. Раньше, от одной только мысли, что он может встретиться с Беатриче, этой розой Сарона, и оказаться с ней наедине в этом саду, купаться в лучах ее неземной красоты и, наконец, прочесть в ее глазах разгадку тайны, ставящей на кон, как он считал, всю его дальнейшую жизнь, кровь начинала безумно колотиться в его висках. Сейчас же в его душе воцарилось неуместное спокойствие. Осмотревшись и не увидев ни Беатриче, ни ее отца, он принялся внимательно изучать растения, по большей части ему совершенно неизвестные. Рассматривал ли он их порознь, вглядывался ли в их общий вид – они все одинаково казались ему неприятными. Их блеск казался ему лихорадочным, страстным и неестественным. В саду почти не было куста, каковой, попадись он одинокому путнику в лесу, не заставил бы того вздрогнуть и изумиться, что такое чудовище могло встретиться рядом с обыкновенными деревьями, как будто из чащи глянул на него какой-то дьявол. Другие растения тоже царапали восприятие своим искусственным видом, свидетельствующим: тут гибрид растений разных пород, не замысел Творца, а чудовищное порождение испорченного воображения человека; красота таких гибридных чудовищ зловеща и обманчива. Они, вероятно, явились результатом опыта по насильному скрещению флоры. Раппачини удалось, взяв и соединив растения сами по себе прелестные, создать нечто чудовищное, обладающее зловещими свойствами, как и все, что росло в этом саду. Среди всех