Создатели монстров - Рональд Гросс

в саду доктора Раппачини, где витали мечты юноши. Яркие лучи полуденного солнца, коснувшись сомкнутых век юноши, нарушили его сон. Джованни проснулся с ощущением жгучей, мучительной боли в руке – там, где его схватила Беатриче, когда он пытался сорвать драгоценную ветвь. На ладони он ясно различил красные пятна, вполне соответствующие отпечатку четырех ее тонких пальцев, а на кисти руки – знак, схожий с оттиском большого пальца женской руки. Но такова не только сила любви, а даже того ее подобия, что царит в одном нашем воображении, не пуская глубоких корней в сердце! Должно быть, вера в того, кого полюбил, безгранична до той секунды, пока сам предмет любви не исчезнет, подобно легкому пару. Джованни спросил себя, какое насекомое могло его так покусать, после чего машинально обернул руку платком и, весь в думах о Беатриче, забыл свою боль.

Неизбежным последствием первого свидания стало второе, третье, четвертое; вскоре эти свидания уже не были для Джованни случаем, но обратились в обыденное дело и, так сказать, стали отныне необходимым условием его жизни. Со своей стороны, дочь доктора с неменьшим нетерпением ждала ежедневно появления юноши и, едва заметив его, бежала к нему навстречу с такой резвостью и фамильярностью, будто он был другом ее детства. И если по какой-нибудь случайной причине он запаздывал на свидание, она становилась перед его окном и мелодичным голосом, всегда находившим отклик в его сердце, кричала ему:

– Джованни! Джованни! К чему промедленья? Иди же!..

И он тотчас же торопился спуститься в отравленный Эдем.

Несмотря на это сближение, обращение Беатриче отличалось такой сдержанностью, что в воображении юноши не возникало даже и мысли о нарушении ее границ. Они любили друг друга – все доказывало это, – а их глаза давно уже изменили им и выдали эту сладкую тайну, бывшую слишком священной для того, чтобы сорваться с их уст. Правда, они нередко говорили о любви, но никогда – в пылу страсти, когда их пламенные вздохи почти мешались меж собой. Никогда они не обменялись ни одним поцелуем, ни пожатием руки, ни какой бы то ни было другой маленькой вольностью, составляющей мелкую любовную монету. Ни разу Джованни не осмелился дотронуться хоть бы и кончиком пальца до одного из шелковых локонов Беатриче. Одним словом, физическое препятствие, отделяющее их друг от друга, было настолько велико, что девушка старалась даже, чтобы ее платье, тронутое порывом ветерка, не задело ее возлюбленного.

Едва Беатриче замечала, что юноша готов нарушить эту преграду, на ее лице тут же появлялось такое выражение печали и боязни, что для того, чтобы привести его в себя, не было никакой надобности в слове упрека. Тогда самые ужасные подозрения пробуждались в его сердце, и чудовище поднимало перед ним свою безобразную голову; любовь исчезала по мере того, как его сомнения становились все более и более основательными. День ото дня он решался допросить Беатриче по поводу ее загадочного образа действий, но едва лишь показывалось перед ним ее красивое чистое чело, как он тут же воспринимал один только его вид за самый победоносный ответ на химеры его рассудка.

Между тем со времени последней встречи Джованни с профессором Баццони прошло уже немало времени. Но Баццони не забывал о сыне своего друга, и однажды неожиданно появился в его комнате. Этот визит был неприятен Джованни, он предпочитал оставаться один со своими мыслями в последнее время. Поэтому Джованни холодно принял доктора и отвечал односложно на его вопросы. Но Баццони решил не обращать внимания на прием.

Поговорив об университете, где Джованни бывал теперь достаточно редко, и о разных городских новостях, Баццони сказал:

– Недавно читал я старинного классика и вычитал интересную историю, касающуюся Александра Македонского. Один индийский князь подарил ему рабыню редчайшей красы. Помимо простой физической привлекательности эту женщину отличало поистине странное свойство – от ее тела исходил такой аромат, как будто легкий ветер приносил запахи со всех розовых полей Персии разом. Как и следовало ожидать от молодого завоевателя с горячей кровью, Македонский мигом положил глаз на интригующую иностранку. Но ученый врач, изучив это чудо красоты, открыл в нем ужасную тайну.

– Тайну?.. – спросил Джованни, потупив глаза и избегая прямого взгляда профессора.

– Это очаровательное создание, – продолжал Баццони, – с самого дня своего рождения питалось всевозможными ядами – небольшими, но увеличивающимися дозами. Постепенно организм привык к этим ядам, и наконец для рабыни они стали совершенно безвредны, ибо она вся пропиталась ими и сама стала сильнейшей отравой, отравой во плоти. Для любого другого человека эта женщина была опасна, как ядовитая змея. Ее дыхание заражало воздух – один поцелуй в ее уста причинял немедленную смерть… Подарив рабыню Александру, тот князь просто желал таким хитроумным способом убить его. Не правда ли, это занятная история?

– Сказка, вполне пригодная для детей, – ответил Джованни, нетерпеливо отодвигая свой стул. – Удивительно, что ученый муж вроде вас может приносить в жертву подобным пустякам свое дорогое время.

– Но, кстати, – сказал профессор, поглядывая вокруг себя, – в вашей комнате царит какой-то необычайный аромат. Не надушены ли ваши перчатки? Это очень тонкий, очень сильный… но в то же время и крайне неприятный запах. Я чувствую, что не смог бы дышать им без вреда для себя продолжительное время. Можно предположить, что этот жгучий дух исходит от какого-то цветка, но, однако, я не вижу ни одного в вашей комнате?..

– Цветов здесь в самом деле нет, – возразил Джованни, побледнев при последних словах профессора. – Я думаю, во всем повинно ваше воображение. Обоняние принадлежит к таким чувствам, что одинаково зависят как от духовной, так и от физической природы человека; и не было бы ничего удивительного в том, что вас ввел в это заблуждение обман собственных чувств. Память о запахе – одна лишь мысль о нем! – часто способна заменить собой действительность до степени полной иллюзии.

– Быть может, вы и правы, – сказал Баццони. – Однако же мое холодное воображение редко меня обманывает. Оно не столь живо, чтобы я грезил запахами наяву. Мой почтенный коллега, доктор Раппачини, придает своим лекарствам вот такой же приятный запах. Думаю, и на его прекрасной ученой дочери лежит обязанность составлять для его пациентов некие сборы – душистые, как и все ее существо… Но да сохранит человека Небо от удовольствия дышать подобным ароматом!

Пока он говорил, на лице Джованни отражались противоречивые чувства, боровшиеся в его душе. Тон, в каком профессор говорил о чистой и прекрасной дочери Раппачини, был истинной пыткой для его души, но намек